Ростов-на-Дону, которого не было: образ города в русской художественной литературе

 

Ростов-на-Дону никогда не был строго спланирован и не стремился к столичной симметрии. В отличие от Петербурга с его четкой геометрией или радиально-центричной Москвы, он рос органично, как постоянно наращивающий новые, порой параллельные и малопересекающиеся, слои организм. Его литературная биография дублирует эту особенность и складывается из пластов купеческого размаха начала XX века, прифронтовой суровости военных лет и советского индустриального мифа.

 

Город на юге, перекрёсток торговых путей, место, где сходились фронты и эпохи, – Ростов-на-Дону для одних становился пространством большой истории, для других – сценой, на которой разыгрывалась частная жизнь. Русские писатели первой половины XX века редко проходили мимо этого города. Кто-то приезжал сюда на время, кто-то жил годами, кто-то родился и не хотел уезжать. Но каждый оставлял свой ростовский текст. И в этих текстах есть попытка понять характер места, его душу, его «недосказанную тайну».

 

Оксана Бегма «Соборный спуск» (2007)

 

Магнит для донского казачества

В романе Михаила Шолохова, созданном с 1928 по 1940 год и описывающем события с 1912 по 1922 год,  Ростов предстает грозным цивилизационным магнитом для донского казачества. Для героев произведения он одновременно притягателен и враждебен. Ростов открывался казакам как непонятный, опасный и одновременно манящий мир. Город торговый, шумный, нарядный, он оглушал скрежетом вокзалов и блеском витрин на Садовой. Здесь решались судьбы Дона, здесь штабы сменяли друг друга, а город оставался всё тем же − огромным, равнодушным к частной беде, занятым своей бесконечной куплей-продажей. Для казаков он был пространством большой истории, где сходились политика, торговля и война. Казаки входили в него с опаской.

 

Ночью по Ростову стручками вызревшей акации лопались выстрелы. Изредка горланил пулемёт, потом всё стихало.

 

Для степного казака этот многонациональный Ростов был угрозой их привычного уклада − ярким, шумным, манящим, но всё-таки чужим. Красота огней города в ночи воспринималась как «нечто тревожное, предвещающее великие перемены».

 

Обложка книги

 

Театральный подвал для актёров без хлеба

Если у Шолохова Ростов предстаёт грозным цивилизационным магнитом, то Евгений Шварц показывает совсем иную грань того же города в 1918–1921 годах. Город переходного возраста − провинциальный, голодный и реквизированный, но при этом кипящий юношеской энергией, театральным азартом и ощущением, что большая история происходит прямо на улицах.

Здесь молодёжь, полная «одним и тем же духом − духом своего времени», собиралась в литературные кружки, которые быстро перерастали в настоящую «Театральную мастерскую».

 

Обложка книги

 

Ростовскую специфику Шварц видел в постоянном смешении высокого и низкого, искусства и бытовой выживаемости. Театр ставил Блока, Гумилёва, Пушкина и Ремизова, а актёры по вечерам подрабатывали в дымном «Подвале поэтов» или таскали уголь в порту. Город жил в сложном быту: реквизиции, пайки, меняющиеся власти − и при этом сохранял практичную южную сметку и способность превращать хаос в сцену.

Самым ярким символом этой ростовской натуры стал для Шварца базар конца 1921 года − перед отъездом труппы в Петроград:

 

Базар начинался длинной человеческой рекой, тянущейся вдоль бульваров, под акациями… Впадала эта река в огромное человеческое озеро, над которым виднелись островки: мажара с арбузами или клетками, из которых высовывались длинные гусиные шеи, или кадками со сметаной и маслом. На циновках прямо на земле горою вздымались помидоры, и капуста, и синенькие, и на таких же циновках разложены были целые комиссионные магазины: тут и фарфор, и старые ботинки, и винты, и гвозди, и книжки.

 

Для Шварца Ростов стал местом прощания с юношеской мечтой об актерстве и рождения будущего драматурга. Город показал ему, как в эпоху перелома можно одновременно играть Пушкина и продавать тужурку на базаре − и в этом сочетании театрального порыва и жесткой повседневности заключался главный дух Ростова тех лет: деятельный, противоречивый и очень живой.

 

Город-торговец

В это же послереволюционное время Осип Мандельштам в своем рассказе «Шуба» (1922) показывает Ростов-на-Дону как город-торговец, а точнее, «старый шубный митрополичий русский город», где царит особая, дореволюционная атмосфера торговли с норовом и характером.

Мандельштам приезжает в Ростов как «петербуржец, народ подвижный и ветреный, европейского кроя» – и попадает в совершенно иной мир . Вот как он описывает этот город:

 

…Купил я ее в Ростове, на улице, никогда не думал, что шубу куплю. Ходили мы все. петербуржцы, народ подвижный и ветряной, европейского кроя. в легоньких зимних, ватой подбитых, от Менделя, с детским воротничком, хорошо, если каракулевых полугрейках − ни то ни се. Да соблазнил меня Ростов шубным торгом. Город дорогой, ни к чему не подступишься, а шубы дешевле пареной репы. Шубный товар в Ростове выносят на улицу перекупщики-шубейники. Продают не спеша, с норовом, с характером. Миллионов не называют, большим числом брезгуют. Спросят восемь, отдают за три. У них своя сторона, солнечная, на самой широкой улице. Там они расхаживают с утра до двух часов по полудни с шубами внакидку на плечах поверх тулупчика или никчемного пальтишки. На себя напялят самое невзрачное, негреющее, чтобы товар лицом показать, чтобы мех выпушкой играл соблазнительней.

Покупать шубу − так в Ростове. Старый шубный митрополичий русский город….

 

Обложки полного собрания сочинений О. Мандельштама

 

В этом описании – узнаваемый для ростовского краеведения мотив: город как перекресток, как огромный базар, где смешались старый и новый уклады, «европейский крой» и «поповская гладкая шуба». И при этом Ростов – часть единого, почти мифического пространства русских городов, которое дороже автору, чем каждый из них по отдельности.

Для акмеиста Мандельштама Ростов не просто рынок, а проявление древней, допетровской Руси, сохранившейся на южных рубежах, где материальное благополучие («шубы дешевле пареной репы») сочетается с достоинством и неспешностью жизни, а шубы здесь − это символ прочности и векового уклада. Акмеизм провозглашал культ «вещи» и конкретности в противовес туманным символам, и ростовский рынок с его материальным изобилием идеально вписывается в эту парадигму.

 

Город-дом

 

Совсем по-другому описывает Ростов еще один литератор – Вера Панова. Но по-другому и быть не может: если Мандельштам видит его глазами проезжего и в одной плоскости, то она, родившаяся там, смотрит на тот же город изнутри – с родного угла Почтового переулка и Первой линии. Для нее Ростов не примеряют – в нем рождаются.

В автобиографической книге Пановой «Мое и только мое» он предстаёт городом-домом, живым организмом, который познается не умозрительно, а через физиологию повседневности: через спуск к реке, запахи, смешение говоров и внезапную смену декораций. Кстати, судя по тому, что писательница родилась в 1905 году, ее юность, через призму которой она показывает Ростов, пришлась на те же 20-е годы.

Город, где я родилась и выросла, − Ростов-на-Дону, − не блистал в те времена ни особой красотой, ни чистотой, но это был живой, кипучий город… Здешние улицы идут уступами: город скатывается к реке, и это сообщает ему своеобразную прелесть. Сбегаешь вниз по каменистому спуску − и перед тобой Дон. Еще ниже − тяжелая и серая, как ртуть, течет под широким мостом река Дон, а за ней тянутся бесконечные задонские дали, синие и манящие… Какое это было наслаждение − стоять на набережной, слушать гудки пароходов и чувствовать, как ветер приносит запахи угольного дыма, жареной рыбы и огромного, невидимого отсюда, но близкого моря. В этом городе все было перемешано: и говор нахичеванских армян, и деловитая суета портовых грузчиков, и нарядный блеск Садовой улицы.

 

Обложка книги

 

Для Пановой Ростов − город резких переходов. С нарядной Садовой улицы можно было сразу шагнуть в степную пыль − булыжная мостовая с трамвайными рельсами внезапно обрывалась, и начиналось открытое поле. Эта внезапность перехода становится важной особенностью ростовского характера. Панова мастерски описывает призрачность границы между цивилизацией и стихией:

 

…Шел, бывало, по Садовой, мимо нарядных витрин, мимо каменных домов и чугунных решеток городского сада, и прямо с тротуара ступал в бархатную пыль степной дороги, нагретой солнцем. Булыжная мостовая с трамвайными рельсами выбегала в распахнутое поле, и город кончался так внезапно, словно его обрезали ножом. Эта пыль была особенной − она была теплой, мягкой, она пахла чабрецом и полынью, напоминая о том, что за последним фонарем начинается великое кочевье, бесконечная донская степь.

 

Благодаря фиксации запахов угольного дыма, жареной рыбы и близкого моря в её текстах город предстаёт живым, шумным и очень конкретным местом, где все перемешано.

Нужно отметить, что именно Веру Панову считают главным летописцем повседневной жизни Ростова.

 

Город-труженик

 

Пановский Ростов – город детства, запахов и внезапных переходов. Но время шло. На смену дореволюционным переулкам и голодным театральным подвалам приходил другой Ростов – индустриальный, героический, суровый. И если Панова писала о том, как город чувствуешь, то Анатолий Софронов – о том, как его переживаешь.

Период юношеского театрального азарта и бытового хаоса постепенно сменился эпохой масштабного социалистического строительства. На смену «Подвалу поэтов» пришли цеха «Ростсельмаша», а сам город из богемного и голодного превратился в мощный индустриальный центр. Его закалённый на заводах и фронтах характер Софронов позже определит одной фразой – «жизнь суровая».

В военных и послевоенных текстах Ростов звучит иначе, чем у Шолохова, Мандельштама или Пановой: это город эшелонов и госпиталей, поиска пропавших и возвращения домой. Локальный колорит сливается с общенациональной памятью о фронтовых трассах и тыловой усталости. Анатолий Софронов сумел выразить это коллективное самоощущение ростовчан. Его строки стали одним из самых устойчивых определений послевоенного города:

Но вот вернулись снова мы,
Давя врага подковами,
Сметая каски вместе с головой.
Наш город – слава новая,
Наш город – жизнь суровая,
Идем мы вновь знакомой мостовой.
Ростов-город, Ростов-Дон,
Синий звездный небосклон…

 

Обложка книги

 

Софронов воспел индустриальный и героический Ростов – город-труженик, чей характер закалялся в рабочих кварталах и на заводах. Для него Ростов – место, где умеют и работать, и дружить, и сражаться. Песни на его стихи до сих пор звучат в записях, а словосочетание «Ростов – город» с лёгкой руки местных исполнителей стало популярным.

Формула «ростовцы – народ честной» превратилась в ментальный код города. Софронов показал Ростов как место, где прямота и практичность ценятся выше красивых слов.

 

Литературный Ростов не сводится к одному образу. Но вместе эти образы складываются в портрет города, который умел и торговать, и воевать, и играть на сцене, и растить детей. Города, где каждый верил в свою удачу – даже если в кармане ни гроша. И где, как точно подметил Софронов, «ростовцы – народ честной». В этой честности, в этой открытой, иногда грубоватой, но живой прямоте и заключается, наверное, главное, что писатели разглядели в Ростове-на-Дону.