Станция, модница, охотничий приют: какой увидели Тверь классики

 

Расположенная между Москвой и Петербургом Тверь оказалась «столицей путешествующих» – местом, которое редко становилось целью, но всегда было важным этапом пути. И именно эта особенность дороги, транзита, временного пристанища сформировала ее неповторимый и многогранный образ на страницах литературы.

 

Тверь – древний русский город с полумиллионным населением. Основанный в 1135 году на берегах реки Волги, в XIII–XIV веках он был серьезным конкурентом Москвы в борьбе за политическое первенство.

Из-за своего географического положения Тверь веками воспринималась как ворота между двумя столицами – Петербургом и Москвой. Для путешественников это была важная остановка в пути, где специально для императрицы Екатерины II построили Путевой дворец (ныне – картинная галерея).

После опустошительного пожара 1763 года город отстраивали заново по регулярному плану с «трехлучием» улиц, за что его прозвали «Петербурга уголок». В сознании многих Тверь – это классицистическая застройка, набережная со шлюзами и очарование провинциального города с богатой историей.

 

Игорь Жарков «Старая Тверь», 2021

 

Прежде чем переходить непосредственно к художественным произведениям, где так или иначе фигурирует образ Твери, обратимся к небольшой зарисовке этого города в середине XIX века рамках художественно-публицистического жанра. Ее нам подарил драматург Александр Островский в своем очерке «Путешествие по Волге от истоков до Нижнего Новгорода». Находясь в 1856 году в Твери почти 4,5 месяца, он изучил исторический центр города, Заволжье, Затьмачье и Затверечье, познакомился с зарождающейся в городе текстильной промышленностью, судостроением и рыболовством. Вот что писал Островский:

Внешностию своею Тверь заметно отличается от других городов, лежащих на Волге. Особенная чистота главных улиц приметна даже и для приезжих из столиц. По всему видно, что Тверь играла роль коридора между Петербургом и Москвой, который беспрестанно мели и чистили и, по памяти и привычке, метут и чистят до сих пор. Петербургско-московское шоссе пролегает в центре города по Миллионной улице и площадям, обстроенным красивыми зданиями, и на эту лицевую сторону обращено было все старание обывателей и начальства и мимолетное внимание путешественников. Обыватели строили гостиницы на Миллионной, украшали их по возможности, пекли пряники, изображающие стерлядей, свернутых кольцом, и коврижки с губернским гербом. Проездный город, чтобы его помнили, непременно должен иметь какую-нибудь съестную особенность. Торжок известен пожарскими котлетами, Валдай – баранками, Тверь когда-то, по словам Пушкина, славилась – макаронами, а теперь пряниками. Для путешественника любо, когда он проезжает чистым, веселым городом, в котором можно остановиться в удобной гостинице и поесть хорошо, и потолковать с ловким прислужником о местных достопримечательностях. Такой город непременно покажется ему цветущим в торговом и промышленном отношении, так он его и занесет в свои записки. 

 

Вид Миллионной улицы в Твери периода 1860-х гг.

 

А теперь перейдем непосредственной к художественной литературе XIX века – рассмотрим, в каких метафорических образах перед нами предстает Тверь и какие герои и факты говорят нам об этом.  

 

Провинция, антипод Москве и Петербургу

Одна из коннотаций Твери в русской классической литературе – то, что, несмотря на свой губернский статус, это провинциальный город. Близость к Москве и Петербургу делала Тверь не более значимой, а наоборот, подчеркивала ее вторичность по принципу «если ты рядом с солнцем, но не солнце, то обречен вечно находиться в тени».

Так, в комедии Александра Грибоедова «Горе от ума» (1825 год, первая полная публикация – 1862 год), когда речь о Твери зашла во время диалога Молчалина с Фамусовым, мы читаем:

Безродного пригрел и ввел в мое семейство,

Дал чин асессора и взял в секретари;

В Москву переведен через мое содейство;

И будь не я, коптел бы ты в Твери.

Главный прием, который использует Грибоедов, – создание резкого социального и иерархического контраста. В этой короткой фразе умещается целая картина мира русского дворянства начала XIX века. Тверь показана как символ служебного и жизненного тупика.

Глагол «коптел» выбран Грибоедовым не случайно. Это слово несет в себе множество смысловых оттенков, рисующих картину провинциального существования. «Коптеть» означает проводить время в однообразном, бесперспективном труде, «прозябать» в безвестности. Для Фамусова, который ценит карьеру и шумный успех, это синоним социальной смерти.

В Твери же, по мнению Фамусова, невозможно сделать карьеру, там можно только медленно «тлеть», в то время как в Москве можно «гореть» (в нужном, фамусовском смысле – добывать чины и награды).

Обложка книги

Почему Грибоедов показывает именно Тверь, а, например, не Калугу или Тулу? Выбор города глубоко символичен и прагматичен одновременно. Прежде всего потому что, Тверь в то время была крупнейшим городом на главной дороге империи – тракте Москва – Петербург. Это город, который каждый проезжающий видит из окна кареты, но где никто не хочет останавливаться надолго. Это символ транзитности, промежуточности.

Для Фамусова, московского «туза», Тверь – это даже не альтернатива, а просто географическая точка, откуда можно привезти дешевую рабочую силу – «безродного» и талантливого человека, который будет благодарен за вытаскивание из этой «тьмутаракани». Для Фамусова его поступок –  это акт высшей милости. Чин коллежского асессора (VIII класс), который он выхлопотал Молчалину, давал право на потомственное дворянство. То есть, по мнению Фамусова, он совершил чудо – превратил тверского «мещанина» в московского дворянина. Фактически в этой фразе Тверь выступает синонимом социального небытия.

 Упоминание Твери объясняет психологию Молчалина. Его угодливость, молчаливость и готовность терпеть любые унижения («Собачке дворника, чтоб ласкова была») – это не только врожденные черты, но и следствие его провинциального происхождения.

Молчалин знает, что такое Тверь. И он панически боится туда вернуться. Именно этот страх заставляет его пресмыкаться перед Фамусовым, Хлестовой и даже перед ее собакой. Москва для него – единственный шанс вырваться из состояния «копчения».

Если Чацкий приехал в Москву из «чужих краев» (что для Фамусова тоже подозрительно, но это иной социальный статус), то Молчалин приехал из Твери. Чацкий горд и независим, Молчалин услужлив и зависим. Тверское происхождение Молчалина подчеркивает его статус маленького человека, который всеми силами пытается стать большим.

Таким образом, у Грибоедова Тверь выступает не просто географическим понятием, а социальным маркером низшего порядка. Это мир, где нет «настоящей» жизни, мир, который нужно покинуть любой ценой, чтобы состояться как личность (в фамусовском, искаженном понимании этого слова).

Фамусовская фраза создает устойчивый стереотип: Тверь – это стартовая площадка для тех, кто готов на всё ради московского успеха, или место ссылки для тех, кто не смог. В этом противопоставлении Москва – это «свет», а Тверь – это «тень», где можно только «коптеть».

 

Центр моды и ремесла

Впрочем, репутация Твери в русской литературе не исчерпывается образом тихого провинциального захолустья. Парадоксальным образом, в том же XIX веке город предстает и как законодатель мод, и как центр притяжения для щеголих. Так мы читаем в повести Федора Достоевского «Дядюшкин сон»:

– Друг мой! – вскричал князь, обращаясь к Мозглякову, – да ведь это тот самый, помнишь, давеча еще в рифму выхо-дило. Как бишь это? Муж в дверь, а жена… ну да, в какой-то город и жена тоже по-е-хала…

– Ах, князь, да это, верно, «Муж в дверь, а жена в Тверь», тот самый водевиль, который у нас прошлого года актеры играли, – подхватила Фелисата Михайловна.

Но что следует под этим понимать? Почему жена должна ехать именно в Тверь, стоит лишь мужу удалиться?

Самый распространенный и достоверный ответ кроется в истории самого города. В XIX веке Тверь была знаменита на всю Россию своими искусными портнихами и швеями. Сюда, в губернский центр, съезжались богатые дворянки и купчихи, чтобы заказать самые модные и качественные наряды.

Смысл поговорки был таким: как только муж отлучался из дома («в дверь»), его жена спешила в Тверь за обновками, тратя на это немалые деньги. Таким образом, фраза отражала: славу Твери как центра моды и ремесла.

Обложка диска аудиоспекакля

 

Обратимся к истории. Как мы уже говорили, Тверь оказалась на главной трассе между двумя столицами, а с 1775 года стала центром губернии. Через город проезжало множество чиновников, купцов и путешественников, что создавало огромный спрос на качественные товары и услуги. Строительство Николаевской железной дороги в середине XIX века лишь укрепило эти позиции.

Главной причиной популярности Твери у модниц было уникальное предложение. В городе работало огромное число искусных модисток, портных, сапожников и шапочников, которые создавали вещи высокого качества, не уступавшие столичным, но по более доступным ценам. Московские дамы специально приезжали в Тверь за нарядами, так как здесь можно было найти эксклюзивные вещи и сэкономить.

Что же больше всего привлекало в Твери женщин того времени? Прежде всего шляпки «с лягушками». Это, пожалуй, самая яркая деталь тверской моды. Местные мастерицы использовали для украшения шляпок чучела птиц, мышек и даже лягушек, которые создавались в местных таксидермических мастерских. Некоторые шляпки превращались в настоящие «болотные экспозиции».

Также в город ехали за обувью на один раз. Для балов тверские башмачники шили туфельки на скорую руку – с картонной подошвой и без каблуков. Такая обувь считалась одноразовой, поэтому ее шили много и под каждое платье, что давало мастерам постоянный доход.

В середине XIX века в Твери расцвела мода на пуговицы. Женщины заказывали себе платья, щедро украшенные множеством пуговиц, что стало настоящим хитом и поводом для статей в журналах.

При этом даже традиционный костюм в городе имел свою изюминку – очень высокие головные уборы (кокошники и «сороки»), которые делали тверских красавиц заметными издалека.

Таким образом, Тверь стала центром моды и ремесла благодаря уникальному сочетанию факторов: выгодное положение на оживленном тракте, многовековые традиции мастерства и умение местных умельцев не только создавать качественный продукт, но и чутко реагировать на запросы рынка – будь то одноразовые бальные туфельки или шляпки с экзотическими украшениями. Это превратило город в настоящую «столицу моды» своего времени, память о которой сохранилась в знаменитой поговорке и возрождается сегодня.

 

Место для охоты – дворянской традиции и мужского единения

Но если в «Дядюшкином сне» Тверь манит щеголих и становится фоном для светских интриг, то в «Анне Карениной» Льва Толсктого город и губерния раскрываются с совершенно иной стороны. Здесь, вдали от столичного блеска и провинциальных гостиных, Тверская земля становится пространством подлинности – местом, где затихают любовные драмы и обретают силу мужские ритуалы, вековые традиции и единение с природой. Давайте разберем эти отрывки подробно.

Лёвин стоял с тверским мужиком посредине номера и аршином мерил свежую медвежью шкуру, когда вошел Степан Аркадьич.

– А, убили? – крикнул Степан Аркадьич. – Славная штука! Медведица? Здравствуй, Архип!

 Он пожал руку мужику и присел на стул, не снимая пальто и шляпы».

А вот разговор Левина с Кити:

– А вы убили медведя, мне говорили? – сказала Кити, тщетно стараясь поймать вилкой непокорный, отскальзывающий гриб и встряхивая кружевами, сквозь которые белела ее рука. – Разве у вас есть медведи? …

– Нет, мы ездили в Тверскую губернию».

Но и на этом разговор о тверских медведях не закончился.

– Поедем сейчас в Тверь! Одна медведица, на берлогу можно идти. Право, поедем на пятичасовом! А тут как хотят, – сказал, улыбаясь, Чириков.

 

У Толстого каждая деталь функциональна. Упоминание Тверской губернии здесь не случайно – это указание на совершенно конкретную, реальную географию русской охоты XIX века. Как свидетельствуют источники, близость лесов Тверской губернии к столицам (всего несколько часов езды от Москвы) делала этот регион идеальным местом для дворянской охоты.

Обложка книги

 

Диалог Кити и Левина показывает разницу мировосприятия: для Кити, московской барышни, медведи – это нечто экзотическое, что должно водиться «у них», в имении Левина. Для Левина же Тверская губерния – это место, куда едут за настоящим делом. Медведи в его собственных угодьях, вероятно, есть, но охота на медведя требует особого места, особого зверя.

Крайне важна и фигура «тверского мужика» Архипа, с которым Левин меряет шкуру. В этой сцене Толстой вводит важный социальный и культурный мотив: тверской мужик – это, вероятно, местный охотник-медвежатник, знаток своего дела. В охоте на медведя (одной из самых опасных) барское уменье ничего не значит без опыта таких, как Архип.

Во фразе Чирикова («Поедем сейчас в Тверь!») слышится чистый восторг охотника. Здесь Тверь предстает как пространство немедленного действия, приключения, мужского братства. Охота на берлоге (зимой) – это вершина охотничьего мастерства, смертельно опасное и захватывающее предприятие. И Тверская губерния в сознании охотников –именно то место, где такое возможно. Не где-то в медвежьем углу, а совсем рядом – «на пятичасовом» поезде можно уехать и через несколько часов уже стоять у берлоги.

 

Три взгляда – три Твери. Грибоедовская: провинция, «отдаленье», вынужденная остановка на пути «из дальних странствий». Достоевская: законодательница мод, эпицентр куртуазной интриги, предмет вожделения столичных щеголих. И толстовская: исконная дворянская Русь, край болот и лесов, где кипит охота и проверяется подлинность мужского характера.

Сведенные воедино, эти образы не отменяют, а дополняют друг друга. Они создают стереоскопическую картину, в которой Тверь предстает не захолустьем и не столицей, а чем-то гораздо более важным – моделью русского мира, где высокое и низкое, свое и чужое, городское и природное сплетаются в единый, противоречивый и живой узор.