Владивосток в зеркале художественной литературы: портал в Европу и Азию

 

Широта крымская, долгота колымская.

 

Поговорка о Владивостоке

 

 

Владивосток – город, где заканчивается железная дорога, – в литературе становится метафорой предела, перекрестка и надежды. А еще это город-зеркало: в его водах отражаются то золотые купола ушедшей империи, то огни современной Азии, то лица тех, кто вечно между чем-то – между морем и сушей, прошлым и будущим, мечтой и реальностью. Каждый автор находит здесь свой Владивосток, но все они сходятся в одном: это место, где заканчиваются карты и начинаются необычные истории.

 

 

20 июня 1860 года судно Сибирской военной флотилии «Манджур» под командованием капитан-лейтенанта Алексея Шефнера привезло в бухту Золотой Рог отряд для основания военного поста, который получил название Владивосток. Его название образовано от слов «владеть» и «Восток» – по аналогии с основанным в 1784 году Владикавказом.

 

Город-порт и город-форт. Город моряков, рыбаков и, конечно, авантюристов. «Дальневосточная Ницца» – называли Владивосток в начале прошлого века, «Второй Сан-Франциско» – звали во второй его половине. Город-крепость и в то же время вольный город на стыке цивилизаций: Япония на востоке, Китай на западе, Корея на юге. Русский город, построенный немцами, датчанами, англичанами. Для жителей западной части России – ворота в Азию, для жителей Азии – ближайший европейский город, всего в пяти часах езды от русско-китайской границы. Много морепродуктов, вид на море из окна любого здания, бывший китайский квартал и много всего интересного.

 

Вид Владивостока. Открытые интернет-источники

 

За свою не самую долгую историю город стал героем целой библиотеки. О его юности можно отыскать строки у Станюковича и Крестовского, у Чехова и Гарина-Михайловского. В мировой литературе город прописали Редьярд Киплинг («Стихи о трех котиколовах»), Джек Лондон («Исчезнувший браконьер»), Джеймс Джойс («Улисс»). Владивосток мелькал в стихах Северянина, Бальмонта, Хлебникова, Ахматовой… Чаще всего это были краткие упоминания. Однако в ряде произведений образ главной восточной гавани России выведен колоритно и объемно.

 

Виды Владивостока. Художник Сергей Черкасов, 2012

 

При царе

 

Роман Валентина Пикуля «Крейсера» (1985) о Русско-японской войне был приурочен к трагической для России годовщине Цусимского сражения (1905). Он был написан за 38 дней и стал третьим в его тетралогии романов о Дальнем Востоке («Богатство», «Три возраста Окини-сан», «Крейсера», «Каторга»).

 

Владивосток терялся в гиблых окраинах Гнилого Угла, там же протекала и речка Объяснений, где уединялись влюбленные, чтобы, отмахиваясь от жалящих слепней, объясняться в безумной страсти. Ярко-синие воды Золотого Рога и Босфора покачивали дремлющие крейсера; под их днищами танцевали стаи креветок, сочных и вкусных, проползали на глубине жирные ленивые камбалы, а сытые крабы шевелили громадными клешнями… Владивосток – край света. Дальше ничего нету.

 

Обложка книги

 

В первые десятилетия Владивосток представлял собой узкую полосу вдоль северного берега бухты Золотой Рог – от современного морского вокзала до Гнилого угла с большими незастроенными промежутками. Гнилой угол – название нынешнего района улицы Луговой. До конца XIX века здесь были заливные луга, в которых всегда было сыро и туманно. Здесь охотились на уток и фазанов, затем начали селиться люди. В начале прошлого века луга осушили, а название «Гнилой угол» «переехало» дальше – в долину реки Объяснения. То было романтичное место: сюда приезжали молодые люди со своими девушками и объяснялись им в своих чувствах. Отсюда, гласит легенда, и название речки. В 1970 году в верховьях построили Владивостокскую ТЭЦ-2, и вода в реке Объяснения перестала замерзать. Также с тех пор не замерзает бухта Золотой Рог, что улучшило условия судоходства.

 

Смутные годы

Много документальных и художественных свидетельств оставили годы революций и Гражданской войны. Между Февральской и Октябрьской революциями во Владивосток из Японии прибыл тайный агент британской спесцслужбы – писатель Сомерсет Моэм. В сборнике рассказов «Эшенден, или Британский агент» (1928) он описывает вокзал города:

 

На грудах багажа сидели целые семьи, словно бы разбившие там бивак. Люди куда-то бежали или стояли, сбившись в кучки, и о чем-то яростно спорили. Кричали женщины. Другие тихо плакали. Неподалеку свирепо ссорились двое мужчин. Всюду царил неописуемый хаос. Свет вокзальных ламп был тускло холодным, и белые лица этих людей были как белые лица мертвецов… Подали состав – большинство вагонов были уже битком набиты.

 

Обложка книга

 

Писатель Юрий Галич (под этим псевдонимом писал белый генерал Георгий Гончаренко) описал Владивосток подробнее. Во нем он жил в 1920–1922 годах. В повести «Роман Царевича» (1931) город – один из главных героев. Галич описывает рыбаков-корейцев в Семеновском ковше, китайских уличных торговцев, купальни Камнацкого на Набережной, кабаре «Би-Ба-Бо», любуется «аметистами дымчатых сопок в бронзовой оправе заката»… Осенью 1922 года Галич покидает Владивосток навсегда, и в последний раз смотрел на город с моря:

 

Вот – милый сквер адмирала Завойко, с всегда резвившимися в нем детьми, влюбленными парочками и гревшимися на скамейках старичками. Вот – здание морского штаба… серые громады Чурина, Кунста и Альберса, таможня и вокзал, штаб крепости и бесконечные пакгаузы Эгершельда… Направо высятся крутые отроги Русского острова с белеющими дачами и флигелями, с казармами и батареями. Летом здесь настоящий рай!

 

Обложка книга

 

 

С конца 1919 по 1922 год во Владивостоке прожил Николай Асеев, советский писатель и поэт, начинавший как футурист:

 

Когда впервые я попал во Владивосток, он был еще типичным большим морским портом со всей специфичностью этого рода городов, экзотикой лиц, говоров, одежд, со множеством кабачков, игорных притонов, опиекурилен, веселых домов; с визгом, гомоном доков, кранов, лебедок и пароходных сирен. Его особенностью были огромные военные, так называемые Временные мастерские с многочисленным рабочим населением. Видно было, что город возник еще очень недавно: рядом с главной, собственно единственной улицей – Светлановой, где дома слажены чисто и солидно, – крутые в сопки вздымающиеся проулки, с наспех сбитыми лачугами, с домами-клоповниками, сплошь забитыми китайской беднотой, вмещающейся в них неизмеримыми количествами…

 

С левых (лицом к заливу) сопок, от Гнилого угла, начинают выползать клочья мокрой ваты. Как будто невидимый котел взгревает белую кашу, и она, перевалив через край, нависает тяжелой пеной над городом. Пять – десять минут, и – город весь в серой вуали, как путешественница, не желающая потерять холеный цвет своей кожи под отраженными зеркалом залива отвесно падающими лучами. И луч уже не пробьется сквозь этот солью и влажью пропитанный вуаль. Вечерний закат отменяется. Желчный и суровый Гнилой угол признает только рассвет.

 

(«У самого синего», 1920–1922)

 

Ветры на Дальнем Востоке серьезные. Средняя сила их такова, что, идя против ветра, можно грудью ложиться на него, как на барьер. Или еще похоже: в ветер вкладываешься, как бурлак в лямку, и только тяжестью своего веса можно продвигаться вперед. Ветер идет густой стеклянной массой, подпирая тебя спереди, а дышать можно, только спрятав нос в рукав, да и то неполным дыханием. Если в такой ветер очутиться на открытой платформе поезда, то нужно лечь вдоль борта платформы и не поднимать головы. Иначе – кажется, будто ее отрывает железнодорожным перекрытием.

 

(«Октябрь на Дальнем», 1927)

 

Обложка книги

 

Александр Фадеев, участник боевых действий в те же годы, описал Владивосток в неоконченном романе «Последний из удэге» (1929–1941):

 

С горы открывался вид на корпуса и трубы военного порта, на залив Петра Великого, на дымную бухту, заставленную судами, на зеленый лесистый Чуркин мыс… Влево и вправо… тянулись слободки – Рабочая, Нахальная, Матросская, Корейская, Голубиная падь, Куперовская падь, Эгершельд, Гнилой Угол. У заднего подножия Орлиного гнезда начинались зеленые рощи, за рощами – длинные холерные бараки, за бараками – одинокое, тяжелое, темно-красного кирпича здание тюрьмы… И, подпирая небо, как синие величавые мамонты, стояли вдали отроги Сихотэ-Алинского хребта.

 

Обложка книги

 

Тридцатые годы

 

В 1931 году три месяца провел в Приморье Михаил Пришвин. Большую часть жизни (с 1905 года до кончины в 1954-м) он вел тайные дневники, которые считал своей «главной книгой», и которые целиком были опубликованы уже в нашем веке:

 

Владивосток населялся всегда людьми временными, приезжающими, чтобы скопить себе некоторую сумму на двойном окладе и уехать на родину… И оттого в городе нет устройства в домах, и возле домов крайне редки сады. Впрочем, не только люди были временные, но и сам город, как маленький человек, жил неуверенный в завтрашнем дне: сначала дрожали, что порт переведут куда-то в Посьет, а когда устроился богатый порт и маленький человек уверился в постоянстве территории под его ногами, порт перенесли в Дальний и Артур… Теперь сроки службы чрезвычайно сократились, появились летуны, и впечатление такое, как будто все куда-то стремятся уехать, перебраться, удрать…

 

Пришвин оставил панорамные фотоснимки Владивостока, в частности улицы Ленинской (теперь снова Светланская):

 

Сегодня по улице Ленина (около Версаля), и вдруг как будто буквы какие-то явились на камнях мостовой. Я остановился и действительно увидел буквы, а рядом целые слова, вырезанные на камне: «Упокой, Господи!» И через несколько камней: «Прах Зинаиды Ивановны». Стало понятно, что мостовая сделана из плит уничтоженного Покровского кладбища… Некоторое время я задерживался, разглядывал там и тут обрывки слов и по ним восстанавливал целые фразы, вроде «Покойся, милый друг, до радостного утра». Так нашел я, наконец, половину имени своей невесты, которую потерял когда-то в сутолоке жизни и потом долго искал с ней встречи. А что если это действительно она? – подумал я и последовали дальше воспоминания: как ссорились мы с ней из-за рабочего движения и грядущей революции, а она целиком была против рабочих… И вот мне казалось теперь, опять наш спор продолжается.

 

Михаил Пришвин, из серии «Дальний Восток», 1931 год. Государственный Литературный музей

 

Евгений Петров приехал во Владивосток летом 1937 года, вскоре после кончины своего творческого партнера Ильи Ильфа:

 

Близость теплого моря. Пароходные гудки. Запах водорослей и просмоленного каната. За грязным и шумным Семеновским рынком светится на солнце залив Петра Великого. Там покачиваются толстые мачты парусников. В заливе Золотой Рог стоят большие и маленькие пароходы. Мимо них стремительно проносятся военные катера… Днем на Ленинской улице – деловое оживление. Толпа здесь с некоторым налетом экзотики – вдруг пройдет китаянка с корзиной на голове или подвыпивший американский матрос, – но в сущности владивостокская толпа это обычная советская трудовая толпа: скромные кепки, беретики и майки молодежи в соединении с белыми картузами, макинтошами и украинскими рубашками более пожилых товарищей представляют собой твердо установившийся стиль любой советской улицы в промежутке между маем и сентябрем.

 

Восторг у Евгения Петрова вызвал китайский театр, тогда еще действовавший в городе.

 

Наше время

 

«Штормовое предупреждение», совместная книга петербуржца Андрея Рубанова и владивостокца Василия Авченко, 2019 год. У книги не случайный подзаголовок – «Роман больших расстояний». Роман – не только в жанровом отношении (тем более что перед нами текст пограничный – между романом и повестью), но и в значении внезапно, но неизбежно накрывающей истории любви. Большие расстояния для России – не беда, но реалии, от которых многое зависит. Между их городами 6539 км по воздуху и 9678 – по железной дороге. У нее – Балтика, каналы, Эрмитаж, ночные клубы. У него – праворульные машины, мосты, остров Русский и местная рок-музыка. Девятнадцатилетняя Варя прилетает во Владивосток из Санкт-Петербурга. Что не из Москвы – тоже оказывается важным: это снимает банальное, ожидаемое и здесь совершенно лишнее противопоставление столичности и провинциальности. Остается другое – два человека и два крупных, мощных, самобытных и очень разных города. Василий Авченко как обычно пишет о Владивостоке так, что туда немедленно хочется ехать: дышать этим воздухом, пить японский виски, смотреть на сопки и кильватерный след катера. В сочетании с умением Андрея Рубанова закрутить сюжет, рассказать историю и встряхнуть читателя получилось отличное комбо – цельный и живой текст, с настроением и духом Приморья.

 

Обложка книги