Другая Москва: город-фантом в антиутопиях

 

Писатели разных эпох и направлений описывали Москву по-своему. Для одних она – купеческая, хлебосольная, с трактирами и особняками, как у Островского или Гиляровского. Для других – мистическая, с нехорошими квартирами и загадочными событиями, как у Булгакова. Но есть и совсем другой взгляд – не парадный и не бытовой, а тревожный, почти гротескный. Сегодня мы посмотрим на столицу с необычной стороны – через призму антиутопии, где привычные улицы превращаются в лабиринты, а сам город перестает быть фоном и становится палачом, жертвой и зеркалом одновременно.

Впервые нетрадиционный образ Москвы – как тревожного пространства – появился в русской литературе еще в начале XX века. В 1907 году Иван Морской написал антиутопию с чертами политической сатиры «Анархисты будущего (Москва через 20 лет)», где показал «залитую волнами электрического света Москву». В этом романе будущая столица предстает как технически переоснащенное, но уже пугающее пространство. Позже, в 1926 году, Андрей Белый в романе «Москва» создал образ столицы как мрачного, иррационального лабиринта – «паутины» переулков, где в центре гнездится всесильный тиран-управдом Грибиков. В этом мире царит атмосфера подавленности и страха.

Юлия Малинина «Форт», 2017. Холст, масло, акрил. Проект «Дистотолис»

 

Однако особенно отчетливо такой взгляд на Москву оформился в конце XX века – в жанре антиутопии. К этому времени сложился устойчивый образ столицы как пространства, где человек перестает быть человеком. В разных произведениях Москва предстает по-разному: стеклянным муравейником, где личность растворена в безликой массе; захолустьем, застывшим в первобытном страхе; или декорацией для ритуализированного насилия. Но при всех различиях суть остается неизменной: Москва оказывается не городом, а состоянием. И это состояние – враждебное человеку. Чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на три ключевых романа, написанных в этот период.

 

Москва как концлагерь абсурда

Начнем с самого раннего из них – сатирического романа Владимира Войновича «Москва 2042» (сначала он был опубликован в США в 1986–1987 годах, в СССР – в 1990-м). Здесь столица предстает городом, обнесенным колючей проволокой, отгороженным от мира и переименованным в Москореп – Московскую коммунистическую республику. В нем нет свободы, нет частной жизни, нет права на ошибку – все подчинено бюрократической машине, работающей по абсурдным законам.

Войнович создает образ Москвы как пространства, где старые идеологические клише пародируются и доводятся до гротеска. Улицы города носят названия литературных произведений Гениалиссимуса – верховного правителя: переулок имени Послесловия к Первому тому Собрания сочинений, проспект имени Первого тома, улица имени Августовских тезисов. Власть принадлежит Верховному Пятиугольнику и Редакционной Комиссии, а главная газета называется «Правда» и печатается в виде рулона туалетной бумаги. Главный герой, писатель-эмигрант Виталий Карцев, попадает в этот мир будущего и пытается в нем ориентироваться, но логика Москорепа ускользает от него – здесь невозможно понять, где правда, а где пародия.

Абсурд Войновича проявляется в мелочах. Вместо бани в Москорепе действует «пункт санитарной обработки», вместо свинины на обед подают «вегетарианскую свинину “Прогресс”, изготовленную из чего-то вроде прессованной брюквы». Церковь преобразована в «Коммунистическую Реформированную Церковь», а автором Священного писания объявлен Гениалиссимус. Даже само время в этом городе течет циклично, как и история, которая повторяется вновь и вновь.

Обложка книги

 

Самый яркий эпизод, обнажающий суть Москорепа, – это сцена в общественном туалете, где Карцев обнаруживает, что газета «Правда» напечатана на рулоне. Полтора метра текста посвящены Гениалиссимусу:

Под портретом был помещен краткий медицинский бюллетень о состоянии здоровья Гениалиссимуса… В бюллетене было сказано, что после плодотворной рабочей ночи Гениалиссимус чувствует себя хорошо. Сердце, желудок, почки, печень, легкие и другие органы функционируют отлично.

Ирония в том, что Карцев читает этот бюллетень, сидя в уборной – и там же, употребив «портрет Гениалиссимуса и часть бюллетеня о его здоровье» по прямому назначению, покидает кабинку. В этой сцене Войнович доводит до предела сатиру на культ вождя: даже священный текст о здоровье властителя оказывается лишь расходным материалом.

Москва у Войновича становится образом ада, где логика подменена абсурдом, а человек перестает быть человеком, превращаясь в винтик бессмысленной системы. Даже сами правители, как признается один из персонажей, осознают идиотизм происходящего, но не могут ничего изменить:

– Система идиотская, и я ей служу, но сам я не обязан быть идиотом. И другие не идиоты. Все всё понимают, но ничего сделать не могут.

Город Москореп отгорожен от внешнего мира, где еще сохранилась другая жизнь – несовершенная, противоречивая, но хотя бы настоящая. Ирония в том, что именно за стеной остается то, что утратили жители столицы: способность смеяться, сомневаться, быть собой. И главный вопрос, который задает Войнович, звучит так: что остается от города, когда из него изымают человека? Ответ – абсурдный фарс, в котором исчезло все человеческое.

 

Федор-Кузьмичск как анти-Москва

Если у Войновича Москва превращена в абсурдный концлагерь, то у Татьяны Толстой в ее романе «Кысь» (2000) она вырождается в свою противоположность – дремучий Федор-Кузьмичск. Произведение рисует мир после некоего Взрыва, который отбросил человечество в первобытное состояние. Москвы больше нет – есть городок, названный в честь правителя Федора Кузьмича. Но автор дает понять, что это и есть бывшая столица:

А до этого звался Иван-Порфирычек, а еще до того – Сергей-Сергеичск, а прежде имя ему было Южные Склады, а совсем прежде – Москва.

Замкнутое пространство Федора-Кузьмичска – это модель мира, где четыре стороны света распределены по принципу «свои – чужие»: на севере дремучие леса, где живет загадочная Кысь; на запад идти можно, но не получается – «как встанешь. И стоишь. И думаешь: куда же это я иду-то?»; на юг нельзя, но там живут люди; и только восток открыт – там светлые леса и лакомые огнецы.

Кысь – мифический зверь, который никто никогда не видел, но все боятся. Она нападает на человека сзади, перерезает ему «главную жилочку» – и тот теряет разум, превращается в овощ:

Сидит она на темных ветвях и кричит так дико и жалобно: кы-ысь! кы-ысь! – а видеть ее никто не может. Пойдет человек так вот в лес, а она ему на шею-то сзади: хол! И хребтину зубами: хрусь! а когтем главную-то жилочку нащупает и перервет, и весь разум из человека и выйдет.

Обложка книги

 

Кысь – это метафора страха, который парализует общество. Единственный персонаж, который утверждает, что «никакой Кыси нет, а только одно людское невежество», – это Никита Иванович. Но его голос тонет в хоре всеобщей паники.

Мир Федора-Кузьмичска построен на алогизме и абсурде. Здесь смешаны приметы разных эпох: указы Федора Кузьмича о праздниках («Октябрьский Выходной в ноябре»), очереди в «Выплатную избу», партийные и комсомольские билеты – при том, что люди живут в избах, охотятся с луками и панически боятся «перерожденцев» (тех, у кого еще остались признаки человечности).

Москва в «Кыси» – это город, который не помнит себя. Его жители не знают, что их город когда-то был столицей великой империи. Они живут в вечном настоящем, где прошлое – это не история, а пугающая легенда. Город перестал быть городом – он стал тупиком, из которого нет выхода.

 

Москва как театр Средневековья

Владимир Сорокин в романе «День опричника» (2006) создает модель Москвы, которая одновременно смотрит и в прошлое, и в будущее. Действие происходит в 2028 году, но Россия в этом мире живет по законам XVI века. Власть принадлежит опричникам, которые носят черные кафтаны, скачут на конях и рубят головы неугодным. Но при этом у них есть мобильные телефоны, ракеты и интернет.

Сорокинская Москва – это театр, где новая власть реконструирует старые ритуалы, чтобы оправдать свое существование. Опричнина, учрежденная Иваном Грозным, становится моделью для XXI века: террор, доносительство, всеобщий страх и культ вождя.

В этом мире Москва – это не город, а декорация. Кремль не исторический памятник, а резиденция «государя». Красная площадь – место для публичных казней. Улицы – пространство для опричничьих разъездов. Город полностью милитаризован, а его жители делятся на опричников и всех остальных, которые – «быдло».

Сам герой-опричник, восхищаясь Кремлем, произносит:

Чуден Кремль при ясной погоде! Сияние исходит от него. Слепит глаза Дворец Власти Российской так, что дух захватывает. Рафинадом белеют стены и башни кремлевские, сусальным золотом горят купола… Здесь за стенами белокаменными, ослепительными, зубчатыми – сердце земли Русской, престол государства нашего, средостение и средоточие всей России-матушки. За рафинад Кремля, за державных орлов, за флаг, за мощи правителей российских… не жалко и жизнь свою положить.

 

Обложка книги

 

Помещая действие в будущее, романы на самом деле описывают современную Россию, как Януса, обращенного одновременно к прошлому и будущему. Печальный вывод романов состоит в том, что в России ничего существенно не изменилось: несмотря на видимые изменения на поверхности, моральная и политическая сущность остается той же – автократический режим является единственно возможным в России, независимо от исторической эпохи.

Сорокинская Москва – это город-фантом, потому что в ней нет настоящего. Есть только вечное возвращение одного и того же: опричнина, террор, рабство. Город превращается в симулякр – он изображает себя, но на самом деле пуст. Как и у Толстой, здесь нет выхода за пределы города – но, в отличие от Федора-Кузьмичска, где тупик порожден невежеством, у Сорокина тупик порожден цинизмом. Опричники знают, что творят, – но творят это с наслаждением.

 

Москва как диагноз: что общего у трех антиутопий

Несмотря на все различия, три романа объединяет одна ключевая идея: Москва – это не город, а система. И эта система неизменно оказывается враждебной человеку.

У Войновича – это система тотального абсурда, где человек – заложник бессмысленных правил. У Толстой – система тотального невежества, где человек – жертва собственного страха. У Сорокина – система тотального цинизма, где человек – соучастник собственного уничтожения.

Образ Москвы в этих романах – это психология. Город не описывается в деталях; он переживается как состояние. У Войновича город – это абсурдный фарс; у Толстой – дремучий сон; у Сорокина – театральная декорация. И каждый раз это состояние оказывается смертельным для человеческого в человеке.

Все три романа – это критика идеи, что человек может быть счастлив в бесчеловечной системе. И все три показывают, что город, построенный без учета человеческой природы, становится тюрьмой.

Москва в российской антиутопии – зеркало, в котором Россия видит свои страхи. Войнович показал кошмар бюрократии и идеологического абсурда, доведенного до гротеска. Толстая – кошмар архаики, в которую откатилась цивилизация после катастрофы. Сорокин – кошмар вечного возвращения, где история топчется на месте, переодеваясь в новые костюмы.

Что объединяет все три образа Москвы? Это город, который не может быть домом. В нем нет места человеку – только «жителю Москорепа», «голубчику» или «опричнику». Город становится фантомом, потому что он существует не для людей, а для системы. И единственный способ выжить – либо бежать (за колючую проволоку, в лес, в смерть), либо, как в финале «Кыси», сгореть в пожаре, чтобы начать все заново.