От чеховской тоски до футуристического размаха: как литература, мифы и городские легенды создавали образ Перми
Находясь на стыке Европы и Азии, Пермь соединяет в себе черты провинции и столицы, а также реальности и мифа. Именно эта пограничность больше ста лет питала самобытный «пермский текст» – с его двойственным обликом: воспеванием Камы и тоской уездного быта, мистикой андеграунда и мечтой о «городе будущего».

Освоение территории современной Перми началось во второй половине XVI – начале XVII века, когда на берегах Камы возникло 12 русских поселений. Среди них были деревня Гайва и поселение в устье реки Егошихи, позже известное как Егошиха (или Брюхановка). В 1723 году здесь был основан медеплавильный Егошихинский завод.
Новый этап в истории начался в 1780-х годах в связи с административной реформой. Указом от 26 ноября 1780 года Екатерина II повелела учредить на месте завода губернский город Пермь. Развитию города способствовали крупная пристань на Каме, а также прохождение через него Сибирского, Соликамского и Оханского трактов.
До того как Пермь попала на страницы художественных произведений, ей понадобилась документальная база. Ее заложил первый летописец города Владимир Верхоланцев: в книге «Город Пермь, его прошлое и настоящее» (1913) он запечатлел повседневный быт, пожары, эпидемии и даже политические демонстрации – вплоть до выстрелов в стены губернаторского дома.

Обложка книги
Ссылка, грязные улицы и чеховские сестры
Представление о Перми XIX века как о глубокой, меланхоличной провинции складывалось из дневников, писем и путевых заметок. Сюда в 1812 году отправили в ссылку бывшего государственного секретаря Михаила Сперанского. Тяжело переживая «низвержение с Олимпа», он называл пребывание в Перми самым горестным из своих приключений, находя утешение лишь в религии и переводах католических трактатов.
Двойственность города подмечал и Василий Немирович-Данченко. В очерке «Кама и Урал» (1890) он восхищался красотой Камы и городскими колокольнями, напоминающими московские:
Издали с палубы парохода город чрезвычайно красив… На высоком правом берегу Камы прежде всего обрисовались перед нами большие колокольни. Одна из них, по самой середине города, очень напоминает Симонову в Москве. Впереди зеленая чаша Любимовской заимки, налево – городские дома.
Вместе с тем автор тут же иронизирует над грязными улицами, «где городские франты кричат караул на середине площади», а пьяные купцы «находили себе не раз преждевременную могилу».

Обложка книги
Именно такая провинциальная Пермь, по мнению ряда краеведов, вдохновила Антона Чехова на создание пьесы «Три сестры». Прототипами героинь могли стать сестры Циммерман, основавшие в городе первую частную гимназию. Сам Чехов бывал в Перми в 1890 году по пути на Сахалин, а позже писал Горькому, что действие пьесы происходит в «провинциальном городе вроде Перми». Пусть это и остается красивой литературной легендой, но, как отмечает филолог Владимир Абашев, иногда мифы оказываются интереснее реальных фактов – для города они не менее важны, чем архитектура.
В финале пьесы брат героинь, Андрей Прозоров, в порыве отчаяния выносит суровый приговор своей среде:
Город наш существует уже двести лет, в нем сто тысяч жителей, и ни одного, который не был бы похож на других, ни одного подвижника ни в прошлом, ни в настоящем, ни одного ученого, ни одного художника, ни мало-мальски заметного человека, который возбуждал бы зависть или страстное желание подражать ему…

Обложка книги
«Город будущего»: Осоргин, футуристы и университет
Горькие слова чеховского героя звучат как приговор всей провинции – и Перми в первую очередь. Но именно этот приговор стал тем вызовом, на который город ответил спустя десятилетия. Уже в начале XX века «город без подвижников» обретет свой университет и своих футуристов, доказав, что Чехов в своем пессимизме ошибся.
Во многом это связано с открытием в 1916 году отделения Петроградского университета. Местный меценат Николай Мешков отдал под учебные аудитории свой ночлежный комплекс в стиле северного модерна. Вернувшись в Пермь после 14-летнего отсутствия, литератор Михаил Осоргин удивлялся переменам:
Перед Пермью, столицей Камы, открылись такие перспективы будущего расцвета, которых и учесть сейчас еще невозможно. Выгоднейшее положение на пересечении великого пути рельсового (Петроград – Владивосток) с путем водным (верховье Камы – Астрахань и Рыбинск), на границе России Европейской и Сибири, в районе уральских заводов, делает Пермь городом будущего.
Появление нового, просвещенного образа Перми фиксирует и поэт-футурист Василий Каменский, посвятивший стихи открытию университета:
О Пермь, чудесная ты Пермь,
Еще недавно – медведи и кастет,
Невежество и тьма – а вот теперь
Пришел университет.
Трамвай-асфальт-канализация
И пристань всяких инородств –
Вот где цветет цивилизация
Во все пятнадцать пароходств!
Пермская буксирная пристань – это был мой главный университет… Здесь кипела настоящая, мозолистая, трудовая жизнь, пахнущая дегтем, рогожами, ворванью и волей.

Обложка книги
Но Пермь Осоргина – это не только Кама и не только футуристический размах. В мемуарах «Времена» он с теплотой вспоминает лесные прогулки и запретный бильярд «у Левушки». Так в воспоминаниях писателя проступает двойственный образ города, где возвышенная философия Камы соседствовала с тоской уездного быта, а река была для него «едва ли не большим, чем семья… всем тем, чем для страстного летчика должен быть воздух».

Обложка книги
Юрятин, мистика и пермский андеграунд
В литературе XX века самый известный образ Перми создал Борис Пастернак. Работая в заводском поселке Всеволодо-Вильва, он позже вывел Пермь в романе «Доктор Живаго» под именем Юрятин. Пастернак узнаваемо описал город из окна поезда:
Там, верстах в трех от Развилья, на горе, более высокой, чем предместье, выступил большой город, окружной или губернский. Солнце придавало его краскам желтоватость, расстояние упрощало его линию. Он ярусами лепился на возвышенности, как гора Афон или скит пустынножителей на дешевой лубочной картине, дом на доме и улица над улицей, с большим собором посередине на макушке.

Обложка книги
Это Спасо-Преображенский кафедральный собор. Также угадываются особняк Грибушина и городская библиотека. Юрятин получился, хотя и провинциальным, но интеллигентным и самобытным.
В 1980–1990-е годы в пермской андеграундной поэзии рождается новый образ города – мистический, мрачный и абсурдный. Поэт Виталий Кальпиди сравнивает его с царством мертвых («Приди мне в голову, что Пермь – сродни Аиду, что я почти Орфей, спускающийся в ад»), подчеркивая странность и инаковость столицы Урала:
Город с военными кличками улиц
и улиц матросовых и кошевых,
город с собесом для мертвых
и зорко хранящий живых,
город энергии для попаданья под дых,
город-мужчина, двусмысленно
названный: «наша красавица Пермь».
Литературовед, доктор филологических наук, основатель и директор Пермского общественного фонда культуры «Юрятин» Владимир Абашев считает, что этот мистический образ был попыткой противостоять официальным газетным штампам («красавица Кама», «Пермь – порт пяти морей»), переоткрыть город заново, сделать его особенным местом.
Мистика, нуар и «Географ»
В 2000-х годах эта традиция «переоткрытия» и мистификации продолжилась в прозе. В романе историка Леонида Юзефовича «Казароза» (2002) Пермь становится местом для загадочного убийства в клубе любителей эсперанто. Писатель мастерски работает с городской топографией, превращая реальные улицы в нуарный ландшафт:
Отсюда улица круто уходила вверх, к желто-белой громаде Спасо-Преображенского собора с его исполинской уступчатой колокольней. Навершье креста на ней было той условной точкой, которой обозначался город на географических картах. Дальше не было уже ничего, кроме неба.

Обложка книги
А в романе Дмитрия Скирюка «Блюз черной собаки» (2006) Пермь, подобно вымышленному городу Твин Пикс, представляется местом, полным загадок и сверхъестественных событий. Расследуя гибель музыканта, фотограф Жан погружается в мир местного андеграунда, где рок-музыка перемешана с шаманизмом. Андеграунд присутствует в романе и буквально: сбегая из полиции по тайным тоннелям, герой размышляет над вечным пермским вопросом: почему в городе с миллионным населением нет метро?
Каких только отговорок не слышали жители: и дорого, мол, и нерентабельно, и почвы под нами, видите ли, непригодные – водные пласты кругом… Причина, скорее, кроется в ином. Просто метро давно построено, вернее, прорыты ходы. По слухам, за Камой, в Кировском районе, есть своя подземная сеть и даже целый подземный завод, о котором диггеры говорят только шепотом, с оглядкой.

Обложка книги
В еще одной знаковой для Перми книге 2000-х – романе Алексея Иванова «Географ глобус пропил» – происходит возвращение к классическому образу Перми – провинциального, но самобытного города. Автор описывает жизнь учителя географии Виктора Служкина в вымышленном микрорайоне Речники (прототипом которого стал реальный район Водники). Здесь Пермь предстает не как мистический лабиринт, а как место, где «лишний человек» пытается сохранить достоинство и человечность на фоне тихих заводских корпусов и неподвижных кранов. Действие городской части романа происходит в декорациях района на правом берегу Камы, вблизи судоремонтного завода:
Темнели неподвижные краны. Заводские корпуса были по случаю воскресенья тихие и скучные. Вдали у пирса стояла обойма «Ракет», издалека похожих на свирели. В черной неподвижной воде затона среди желтых листьев отражалась круча берега с фигурной шкатулкой заводоуправления наверху.

Обложка книги
«Пермь как текст» и поэтическая душа
По словам Владимира Абашева, фаза активного формирования «литературной ауры» Перми к концу 2000-х несколько затухает: «В 2010-е тема Перми, ее тайн и неповторимости, кажется, потеряла актуальность у местных литераторов. Сегодня новым открытием города занимаются журналисты. Огромную популярность приобрел жанр прогулки <…> Думаю, дело и в том, что пришло время, когда Перми стоит перестать жить прошлым, зацикливаться на своей специфике, искусственно конструируемой неповторимости, а стать по-настоящему комфортным городом. Городом, где есть перспективы для развития, где жить интересно. Пока в этом отношении мы, к сожалению, уступаем не только Москве и Санкт-Петербургу, но и Екатеринбургу, Новосибирску, Нижнему Новгороду».
Однако литературный импульс эпохи 1990–2000-х подпитывает и сегодняшнюю поэзию Перми. Это и фестиваль «Компрос», и авторский проект Евгения Гусева «Чтивые вторники», который уже шесть лет объединяет творческих людей и открывает новые имена. Городская поэзия остается неосязаемым телом города, его душой. Поэтическое творчество сугубо индивидуально и менее всего претендует на объективность, но именно за это мы любим его – за авторский взгляд и персональный голос.
Завершает эту панораму голос самого горожанина, где Пермь предстает уже не как мистический лабиринт или чеховская провинция, а как родной дом (Наталия Романченко «300-летию Перми посвящается»):
Здесь место основал Татищев,
Бажов тут сказки сочинял.
Демидов сталь варил России.
Творил великий Пастернак!
Стоишь над Камой непреклонный
Красив, величествен, могуч…
На подвиги благословленный,
Мой город – будь всегда живуч!
И пусть сегодня, по мнению экспертов, тема «искусственно конструируемой неповторимости» уступает место запросу на комфортную городскую среду, Пермь навсегда останется в культуре местом, где, по словам Пастернака, «солнце придавало краскам желтоватость», а Кама была важнее семьи и литературных опытов.