Пенза – литературный оазис России

 

 

С пензенским краем тесно переплелись судьбы многих выдающихся русских писателей, поэтов и критиков. Михаил Лермонтов, Александр Радищев, Виссарион Белинский, Иван Лажечников, Александр Куприн, Михаил Салтыков-Щедрин, Николай Лесков, Денис Давыдов, Владимир Маяковский – все они весьма значительно повлияли на русскую литературу и оказались связаны с этим городом в силу разных обстоятельств.

 

Для одних литераторов Пенза стала тихой гаванью и источником вдохновения, где рождались лучшие любовные стихи, для других – благодатной почвой для сатиры, где вскрывались язвы российской провинции. Третьи же превратили Пензу в полноценную сценическую площадку для своих романов, сделав её не просто фоном, а полноправным героем повествования. В этой статье мы увидим Пензу разную: романтическую и едкую, ностальгическую и гротескную – и каждый раз по-своему литературную.

 

Денис Коробков «Восходящее солнце на закате империи. Пенза. 1916 год» (2016)

 

«Пенза – моя вдохновительница». Романтическая модель провинции

 

Примерами «вдохновляющей» Пензы стали истории двух поэтов разных эпох – Дениса Давыдова и Владимира Маяковского, которые нашли здесь свою музу.

 

«Холм, на коем лежит этот город, есть мой Парнас с давнего времени; здесь я опять принялся за поэзию. Пенза – моя вдохновительница», – это цитата из письма Дениса Давыдова к Николаю Языкову от 16 февраля 1834 года.

Что же связывало знаменитого генерала с Пензой и почему именно она стала причиной творческого подъёма поэта-партизана? Писатель Геннадий Серебряков, автор романа «Денис Давыдов», убеждён: «три года великой беды и великого, ни с чем не сравнимого счастья». Но главная связь с Пензой – великолепный цикл лирических стихов, которыми поэт не только увековечил имя пензенской красавицы Евгении Золотарёвой, но и несказанно обогатил всю русскую литературу!

 

Обложка книги

 

В степных пензенских краях вместе с ощущением беспредельной воли и простора к Денису Васильевичу совершенно нежданно пришла и на целых три года закружила, как ослепительно-лихая весенняя гроза, его последняя, неистовая, самозабвенная, безрассудная, счастливая и мучительная любовь…

 

Денис Васильевич, конечно, помнил о том, что стоит на пороге своего пятидесятилетия, что давным-давно женат, что у него шестеро детей и репутация примерного семьянина, и тем не менее ничего не мог поделать с нахлынувшим на него и яростно захлестнувшим всё его существо любовным порывом, который по своему прямодушию он не собирался скрывать ни от любимой, ни от всего белого света:

  

   Я вас люблю так, как любить вас должно:

   Наперекор судьбы и сплетней городских,

   Наперекор, быть может, вас самих,

   Томящих жизнь мою жестоко и безбожно.

   Я вас люблю не оттого, что вы

   Прекрасней всех, что стан ваш негой дышит,

   Уста роскошествуют и взор Востоком пышет,

   Что вы – поэзия от ног до головы!

   Я вас люблю без страха, опасенья

   Ни неба, ни земли, ни Пензы, ни Москвы, –

   Я мог бы вас любить глухим, лишённым зренья…

   Я вас люблю затем, что это – вы!..

 

 В конце 1820-х – начале 1830-х годов, устав от битв и «службы царской», Денис Васильевич вместе с многочисленным своим семейством поселился в имении Верхняя Маза Симбирской губернии (ныне Ульяновская область) – в «деревне степной и удалённой от всего мыслящего». По праздникам наезжали соседи, и бравый гусар часами слушал их болтовню о «посевах сахарной свекловицы», «выгодности разведения мериносов» и «немудрёные деревенские сплетни». В будние дни спасала литературная работа (в это время он начал писать военные записки), псовая охота, переписка с друзьями (Александром Пушкиным, Петром Вяземским, Василием Жуковским), поездки в Москву, Петербург, Саратов, Пензу…

В июле 1832 года Денис Васильевич сообщал князю Петру Андреевичу Вяземскому: «…был на ярмарке в Пензе. Ты знаешь, что…  для меня ярмарка и трактиры – верх блаженства». Губернская Пенза в ту пору и впрямь славилась шумными, весёлыми, разгульными ярмарками. Чем здесь только не торговали! Шёлковыми, полушёлковыми, шерстяными и льняными тканями; железными и галантерейными изделиями; москательными и бакалейными товарами; фарфоровой, деревянной и стеклянной посудой… Продавали хлеб, рыбу, домашний скот. Из “заморских” деликатесов привозили чай, кофе, вина, миндаль… Однако покупать приходилось лишь утром: в остальное время дня ярмарка была местом всеобщих увеселений и свиданий. Меж торговых рядов в поисках новых знакомств и симпатий прогуливались разряженные девицы и услужливые кавалеры. Приезжал цирк. В ярких костюмах, сопровождаемые толпой зевак артисты с дрессированными обезьянками и собачками, исполнявшими танец, триумфально шествовали на площадь. И шла потеха!..»

В другом письме к Вяземскому из Пензы Давыдов сообщал: «Здесь ежедневные балы, гастрономические обеды, вечера, катанья, благородные спектакли и концерты…»

По воспоминаниям Григория Мешкова, пензенского чиновника, статского советника, мемуариста, библиофила и коллекционера, размах их был столь велик, что «подобного веселья… сроду Питер не видал».  На балы приглашались к семи часам и открывались они обыкновенно польским, затем следовал неизбежный экосез. Потом начинались кадрили с меном, вальс, матрадур, вальс-козак, галоп. Иногда танцевали мазурку. Оканчивалось всё весёлым котильоном, и потом переходили к ужину, после чего шёл гроссфатер и «резвостям и беготне конца не было: за первой парой танцевавшие весело мчались через все открытые комнаты, не ограничивая себя одною большою залою…»

Вошла – как Психея, томна и стыдлива,

Как юная Пери, стройна и красива…

И шёпот восторга бежит по устам,

И крестятся ведьмы, и тошно чертям!

Так написал ироничный Денис Давыдов в декабре 1833 года при появлении очаровательной Eugenie на бале в Дворянском собрании. А в письме к Петру Вяземскому полушутя пояснил: «…как я, подобно тебе, не могу быть без юбки-вдохновительницы, то избрал для себя бывший твой предмет Золотарёву и, подобно тебе, веду её к бессмертию».

Однако барышня была образованная: окончила пансион, прекрасно музицировала, знала наизусть всего «Евгения Онегина»! От дяди Дмитрия Аскольдовича Бекетова была наслышана о ратных подвигах Дениса Давыдова и даже зачитывалась его стихами.

Вскоре поэт осознал, что в ней

природа, не искусство,

Ум обольстительный с душевной простотой…

И в каждом слове мысль,

И в каждом взоре чувство!

Он шлёт Евгении новинки литературы: роман Дюма, повесть Пушкина «Метель» и ноты популярных в столицах романсов. Их встречи–расставанья обретают для него всё больший смысл:

Уходишь ты – и за тобою вслед

Стремится мысль, душа несётся,

И стынет кровь, и жизни нет!..

Но только что во мне твой шорох отзовётся,

Я жизни чувствую прилив, я вижу свет,

И возвращается душа, и сердце бьётся!

 

«… Я теперь в восторге поэтическом. Без шуток, от меня так и брызжет стихами… З-ва как будто прорвала заглохший источник… Я, право, думал, что век сердце не встрепенётся и ни один стих из души не вырвется. З-ва всё поставила вверх дном: и сердце забилось, и стихи явились, и теперь даже текут ручьи любви…» – узнаём мы из письма Вяземскому.

А вот его откровения с Пушкиным: «Знаешь ли, что струны сердца моего опять прозвучали. На днях я написал много стихов, так и брызгало ими. Я, право, думал, что рассудок во мне так разжирел, что вытеснил последнюю поэзию; не тут-то было, встрепенулась небесная…»

За три года упоительного восторга, счастья и любви Денис Давыдов посвятил Евгении Золотарёвой цикл из 18 «пиес», каждую из которых можно отнести к лучшим образцам русской любовной лирики. Но стихи были опубликованы только после смерти поэта, в которой отчасти виновата злая молва и интриги «ревнителей приличий». Чудом избежав смерти в десятках сражений, певец-гусар тихо умер от апоплексического удара на 55-м году жизни…

 

Прекрасная муза нашлась в Пензе и для Маяковского.

…Ты одна мне ростом вровень,

стань же рядом с бровью брови,

дай про этот важный вечер

 рассказать по-человечьи…

Это строки из «Письма Татьяне Яковлевой», которую поэт встретил в Пензе, где она провела отнюдь нелёгкое детство. Маяковский был в Пензе дважды. Первый визит поэта состоялся в 1914 году, здесь он читал лекции по футуризму и стихи публике «Футуристического дома». Именно тогда Маяковский впервые увидел маленькую девочку Таню Яковлеву, но знакомством их встречу ещё не назвать.

 Во второй раз Маяковский посетил Пензу в 1927 году. В его программе вновь были беседы с местными журналистами, поэтами, выступления в драмтеатре. Позже он упомянет Пензу в стихотворении «По городам Союза», где всего несколькими мазками нарисует яркий образ послереволюционной глубинки, сохранившей свой повседневный старый уклад:

На каждом доме

советский вензель

зовёт,

сияет,

режет глаза.

А под вензелями

в старенькой Пензе

старушьим шёпотом дышит базар.

Перед нэпачкой баба седа

отторговывает копеек тридцать.

– Купите платочек!

У нас

завсегда

заказывала

сама царица…

 

Отношения Маяковского и Яковлевой начались в Париже, где Татьяна жила с 1925 года. Её опекал дядя, знаменитый художник-эмигрант Александр Яковлев, и Таня привыкла быть своей в среде знаменитостей: играть с Прокофьевым в четыре руки Брамса, обедать с Кокто…

И вот в Париже появился Маяковский. Остановился он в гостинице, где жили сестра Лили Брик Эльза Триоле с мужем Луи Арагоном.

«Маяковский был баснословно щедр, баловал их, водил по ресторанам, делал дорогие подарки… В тот момент они в основном жили на деньги Маяковского, и держать его в Париже как можно дольше было в их интересах.  Тут-то Эльза и вспомнила обо мне, которая, очевидно, представилась ей достойной кандидатурой для развлечения поэта», – рассказывала позднее Татьяна Яковлева писателю Геннадию Шмакову.

Но красавица и поэт разрушили планы Эльзы – влюбились беззаветно и безоглядно, о чём Татьяна сразу написала матери в Пензу: «Он такой колоссальный и физически, и морально, что после него – буквально пустыня. Это первый человек, сумевший оставить в моей душе след». Позже в интервью она рассказала о первой встрече с Маяковским: «…напуганный моим кашлем, Маяковский предложил отвезти меня домой. В такси было холодно, Маяковский снял пальто и положил мне на ноги. С этого момента я почувствовала к себе такую нежность и бережность, не ответить на которую было невозможно. В нём была надёжность и сила. Мы попрощались у моего дома, и он выразил надежду, что мы встретимся очень скоро».

Поэт объявил всемирно: «я теперь любовью ранен, еле-еле волочусь». В «Письме товарищу Кострову из Парижа о сущности любви» он впервые говорит о своих чувствах: «любовь загудит, человеческая, простая».

Однако Маяковский должен был вернуться в Москву. Татьяна вместе с ним не захотела возвращаться в СССР.

Ты не думай,

щурясь просто

из-под выпрямленных дуг.

Иди сюда,

иди на перекрёсток

моих больших

и неуклюжих рук.

Не хочешь?

Оставайся и зимуй,

и это

оскорбление

на общий счёт нанижем.

Я всё равно

тебя

когда-нибудь возьму –

одну

или вдвоём с Парижем.

 

В Москве он читает эти стихи друзьям. И по воспоминаниям Вероники Полонской, Лиля Брик сетовала: «Я никогда не прощу Володе двух вещей: он приехал из-за границы и стал в обществе читать новые стихи, посвящённые не мне, даже не предупредив меня…» Не простила. Постаралась, чтобы визы на выезд за границу Маяковский больше не получил.

Покидая Париж, Маяковский договорился с владельцем цветочного магазина, что каждую неделю Татьяне Яковлевой будут доставлять букеты с запиской «от Маяковского». Цветы продолжили приходить даже после смерти поэта в 1930-м году. Существует красивая легенда, что во времена Второй Мировой войны цветы спасли Татьяну от голода. В оккупированном Париже она продолжала получать букеты, но тут же разбирала их и продавала. Судьбу Татьяны Яковлевой описала её дочь Франсин дю Плесси Грей в книге «Они. Воспоминания о родителях», которая упоминала и об этих букетах от Маяковского.

 

Обложка книги

 

«Глуповская» традиция. Сатирическая модель провинции

Отнюдь не романтический образ Пензы создал Михаил Салтыков-Щедрин. Попала она под «острый резец» сатирика, служившего здесь 2 года в должности председателя Пензенской казённой палаты. Знаменитый сатирик увидел город, достойный не поэтических посвящений, а беспощадного обличения. Атмосфера замкнутого, кланового мира пензенского общества, где все проблемы решаются внутри узкого круга городской «элиты» нарисована в «Пошехонских рассказах».

… Пензенская губерния вообще в то время страною волшебств была. Куда, бывало, ни повернись – везде либо Арапов, либо Сабуров, а для разнообразия на каждой версте по Загоскину да по Бекетову. И ссорятся, и мирятся – всё промежду себя; Араповы на Сабуровых женятся, Сабуровы – на Араповых, а Бекетовы и Загоскины сами по себе плодятся. Чужой человек попадётся – загрызут. Однажды самого губернатора в осаде держали за то, что он это волшебство разъяснить хотел. И выжили-таки. Ни дать, ни взять Чурова долина.

Служака майор Горбылёв описывает пензенские «чудеса» – чудовищный произвол времён реакции 1866 года. Здесь что ни слово, то едкий политический намёк и явная насмешка над проповедниками мистики и мракобесия, усили­вавшими в эго время свою «деятельность».

 

А папенька-покойник вот ещё что про Пензу рассказывал. В царствование блаженной памяти императрицы Екатерины II туда два губернатора съехались: один потёмкинский, а другой – мамоновский. Встали друг перед другом, да и стоят: кто первый смигнёт? Да, к счастию, соборный протоиерей тут случился, с приездом поздравлять пришёл. Как только губернаторы его учуяли – смотрят, потёмкинского-то уж нет, а вместо него – коршун! Покуда на него глядели, как он крыльями взмывал, ан промежду ног чёрная кошка шмыгнула – и мамоновский, значит, исчез!

А кабы не это, победили бы они друг друга, да и управляли бы. А может быть, впрочем, и не раз такие управляли.

 

 

Обложка книги

 

Салтыков-Щедрин бичевал российские пороки с выжигающим сарказмом, зная изнутри психологию чиновничьего общества, мира кляуз, взяток и всяческих злоупотреблений.

«Литература, например, может быть названа солью русской жизни: что будет, – думал Михаил Салтыков, – если соль перестанет быть солёною, если к ограничениям, не зависящим от литературы, она прибавит ещё добровольное самоограничение?..»  

 

И всё же хлёсткий юмор, как и у Гоголя, чередуется у Салтыкова-Щедрина с лиризмом, вызывающим улыбку. Таковы «Очерки города Брюхова» – сатира на местный пензенский быт и нравы, где в «извечной борьбе духа и брюха» всегда побеждает последнее. И хотя произведения под названием «Очерки города Брюхова» как самостоятельной книги нет, этот неосуществлённый творческий замысел Салтыкова-Щедрина стал важнейшим этапом в истории создания знаменитого сатирического романа «История одного города».

В Пензе вас сразу ошибает запах еды, и вы делаетесь невольно поборником какой-то особенной религии, которую можно назвать религией еды. Всё ест или отдыхает от еды, или вновь о еде помышляет…

Один щеголяет стерляжьей ухой, в которой плавают налимьи печёнки; другой поражает двухпудовым осётром, третий подаёт телятину, в которой все мясные волокна поросли нежным жиром; четвёртый предлагает поросёнка, который только что не говорит. Я никогда не забуду судака под провансалем, который однажды подали к закуске у корнета Загибалова…

В другой раз мне подали ростбиф… ну, такой ростбиф, что я инстинктивно поцеловал кусок, прежде чем положить его на тарелку!…

Жизнь в П*** какая-то непрерывная, полухмельная масленица, в которой всё перемешалось, в которой никто не может отдать себе отчёта, почему он опочил тут, а не в другом месте…

Почти двухлетнее пензенское «служение» отразилось и в других произведениях великого сатирика. По наблюдениям литературоведа Льва Вольпе, здесь намечался целый ряд сатирических образов, шла работа над повестью «Тихое пристанище» (о ней Михаил Евграфович писал Николаю Некрасову: «В Петербург я, наверное, привезу повесть…»), здесь возник замысел «Признаков времени», отдельных «Писем о провинции». В этих, а также других произведениях немало намёков на конкретные дела и события, происходившие в городе и губернии. Описывая в «Дневнике провинциала в Петербурге» концессионную горячку, охватившую в начале 1870-х годов промышленно-коммерческие и помещичьи круги, Салтыков-Щедрин рассказал и о спекулянтах, которые вынашивали «проекты самых фантастических концессий»: провести дорогу «из Пензы в Наровчат, захватив по дороге Мокшан и Инсар». Здесь же выведены «пензенский помещик Капканчиков», а также помпадур, содрогавшийся при виде «царствующего в Тетюшах и Наровчате вольномыслия». В «Письмах о провинции» есть фраза: «Кто поверит, например, чтобы в губернии мог занимать видное место и виртуозничать человек, значащийся по всем документам умершим?» Это отсылка к реальному случаю при губернаторе Панчулидзеве, который скрывал от суда своего приближённого под видом умершего. Вряд ли возможной была бы исключительная продуктивность Щедрина в 1868–1870 годах, если бы не проживание писателя в провинциальной Пензе.

 

Фото общего вида Пензы с южной стороны (Изд. Контрагентства А. С. Суворина и Ко.)

 

О пребывании Михаила Евграфовича в Пензе помнили и после его отъезда. Здесь его стараниями создана при казённой палате библиотека для служащих, касса взаимопомощи – «неслыханное для того времени дело». 2 мая 1889 года, узнав о смерти писателя, Николай Арсеньев писал его жене Елизавете Аполлоновне: «Вступив в управление этою палатою в 1874 году – через семь лет после М.Е., я остаюсь свидетелем, что любовь, уважение и благодарная память бывших сослуживцев и всех палатских почитателей литературных трудов его не переставали и долго не перестанут жить в среде чиновников здешней палаты…». Сын писателя Константин, с 1907 года живший в Пензе, вспоминал, что, когда его отец «покинул Пензу, служащие устроили ему самые тёплые проводы. Многие плакали, расставаясь со взыскательным, но, вместе с тем, справедливым начальником».

Впрочем, нашлась и романтическая связь сатирика с Пензой. Местные барышни оставили у писателя самые приятные впечатления.

П(ензен)ские дамы прелестны. Они немножко полны, но настолько, что эта полнота никогда не переходит в расплывчатость. Они кокетливы, но настолько, чтобы никогда окончательно не лишить человека надежды. Они любят поврать, но настолько, что никогда не теряют чувства собственного достоинства перед les domestiques. Более мягких, приятных нравов нельзя желать…

Возможно, тому поспособствовала супруга Михаила Евграфовича – пензячка Елизавета Аполлоновна, урождённая Болтина. Говорят, она обладала совершенной красотой.

 

Фото Елизаветы Салтыковой

 

«Багаж, которого не наберёшь на Невском». Бытовая модель провинции

 

Если Салтыков-Щедрин бичевал пензенские нравы с выжигающим сарказмом, то Николай Лесков подошёл к той же реальности иначе: вместо гротесковых «пошехонцев» перед нами предстаёт обыватель, улица, базар, деревянные тротуары – словом, жизнь как она есть (без обличения, едких метафор).

Лесков служил в Пензенском крае разъездным агентом коммерческой компании «Шкотт и Вильямс». Управляющим компании был его родственник Александр Шкотт, а штаб-квартира находилась в селе Николо-Райское Городищенского уезда Пензенской губернии. Так по делам Лескову приходилось много ездить, встречаться с людьми. «Я увидел всю Русь», – вспоминал он позднее об этом периоде.

Незадолго до ухода из компании Николай Лесков написал экономически обстоятельную статью «Очерки винокуренной промышленности. Пензенская губерния» (отклик на питейные бунты), опубликованную в журнале «Отечественные записки» (1861). На оттиске статьи автор пометил: «Первая проба пера. С этого начата литературная работа». Сын писателя Андрей Лесков в мемуарах позднее писал: «Отец черпал сюжеты из орловских и пензенских впечатлений и памятей». Тон этих впечатлений был самым разным.  Например, в рассказе «Загон» Лесков восхищается природой и местоположением села Райское.

Каменные дома были выведены в линию на горном берегу быстрого ручья, за которым шёл дремучий бор с заповедниками и клеймёнными в петровское время «мачтовыми» деревьями изумительной чистоты, прямизны и роста. В этом бору было такое множество дичи и зверья и такое изобилие всякой ягоды и белых грибов, что казалось, будто всего этого век есть и не переесть.

Однако описание городской жизни у него далеко не идеализированное, а, напротив, без прикрас создающее живую атмосферу быта и внешнего облика города.

В этой Пензе, представлявшей одно из самых тёмных отделений Загона, люди дошли до того, что хотели учредить у себя всё навыворот: улицы содержали в состоянии болот, а тротуары для пешеходов устроили так, что по ним никто не отваживался ходить. Тротуары эти были дощатые, а под досками были рвы с водою. Гвозди, которыми приколачивали доски, выскакивали, и доски спускали прохожего в клоаку, где он и находил свою смерть. Полицейские чины грабили людей на площади; предводительские собаки терзали людей на Лекарской улице в виду самого генерала с одной стороны и исправника Фролова – с другой; а губернатор собственноручно бил людей на улице нагайкою; ходили ужасные и достоверные сказания о насилии над женщинами, которых приглашали обманом на вечера в дома лиц благороднейшего сословия… Словом, это был уже не город, а какое-то разбойное становище. И увидел бог, что злы здесь дела всех, и, не обретя ни одного праведного, наслал на них Ефима Фёдоровича Зарина, вызвавшего сенаторскую ревизию.

Смелый и независимый слог Николая Лескова не лишён и доли юмора, сквозь который с годами всё больше проступает жёсткая публицистическая сатира на беспредел чиновников.  

 …Но в то время, к которому относятся мои воспоминания, в числе современников Трубецкого (губернатор Орловской губернии) было несколько таких губернаторов, которых не позабудет история. Над ними над всей яркой звездою сиял Александр Алексеевич Панчулидзев в Пензе, на которого дерзкой рукою «навёл следствие» немножко известный в литературе своими «стажами» Ефим Фёдорович Зарин. Через Тамбовскую губернию орловцы с пензяками перекликались: пензяки хвалились орловцам, а орловцы пензякам, какие молодецкие у них водворились правители. «Наш жесток». – «А наш ещё жёстче». – «Наш ругается на всякие манеры». – «А наш даже из своих рук не спущает». Так друг друга и превосходили».

Очерк «Умершее сословие»

 

 

Обложка книги

 

Художественный стиль этих произведений с подробным описанием быта, нравов, социальных типов скорее близок к жанру «физиологического» очерка, где провинциальные города выступают показательной площадкой. Пенза здесь – часть большого пространства русской провинции, где повторяются одни и те же социальные и бытовые модели.

 

Реалистическая оптика. Революционная модель провинции

 

Бытовая модель Лескова осталась в прошлом – вместе с деревянными тротуарами, уездными чиновниками и патриархальным укладом. На смену ей пришла революционная реальность.

На Московской улице красные банты, красные знамёна, полотнища кумача; и откуда достали столько кровавой материи? Пензяки, без различия состояний, все улыбаются, как на Пасху. На извозчиках, потрясая разбитыми кандалами, в халатах, в войлочных шапочках, в казённых котах едут освобождённые из острога уголовники. С извозчиков они что-то кричат о свободе, о народе. Толпа криками приветствует их. Даже извозчики везут их даром; в России теперь всё будет даром! «Отречёмся от старого мира!»

Везде песни, приветствия, давка опьянённой толпы, обладательницы ничем теперь неограниченной свободы. Губернатор Евреинов арестован, но беззлобно, просто выброшен, как ненужный предмет. По указу революционного Временного Правительства власть перешла к председателю губернской управы князю Кугушеву, хорошему знакомому и постоянному партнёру губернатора в винт.

«Конь рыжий»

 Российская революция разделила жизнь автора этих строк Романа Борисовича Гуля, уроженца Пензы, на две части: 21 год до революции в России и 69 после в эмиграции. Биография Романа Гуля сродни биографии Александра Герцена: писатель, эмигрант, противник политического режима в России, редактор популярного журнала и – главное – автор собственной биографии «Я унёс Россию». Роман Гуль писал исторические романы. Он автор «Азефа» – книги о самом известном агенте царской охранки, эсере-боевике Евно Азефе. Из-под пера Гуля вышел «Скиф в Европе» – роман об анархисте и революционере Михаиле Бакунине. Роман Гуль создал документально-художественные повествования «Тухачевский» и «Дзержинский», автобиографичный роман «Конь рыжий», высоко оценённый Буниным, «Ледяной поход» о гражданской войне и, наконец, трилогию «Я унёс Россию» – свою последнюю книгу.  

 

Обложка книги 

 

Революция интересовала Романа Гуля всегда. Она была главной темой его творчества. И здесь он предшественник Александра Солженицына, однако, в отличие от Солженицына, Гуль размышлял о революции как непосредственный её участник, свидетель того, как беспощадно прокатилось «красное колесо».Сочинения Романа Гуля в Советском Союзе были малодоступны. Они выходили за границей, оттого и имя его остаётся и по сей день малоизвестным. Солженицын прочёл «Ледяной поход» Гуля в спецхране, а Довлатов, познакомился с «Азефом» в США. Гулевский «Азеф» даже вошёл в текст довлатовской «Зоны». «Недавно я прочитал книгу «Азеф», – рефлексирует герой повести Довлатова. – В ней рассказывается о головокружительной двойной игре Азефа».В своих книгах Роман Гуль часто вспоминал Пензу, вплетал в повествование картины детства, отрочества и юности. Искренно сожалел, что, находясь в эмиграции, никогда не увидит родные места. «Мила та сторона, где пупок резан», – повторял он, понимая, что весь его писательский путь от «пензенского имения до Нью-Йорка», был бы невозможен без пензенской закваски.Семья Гулей была состоятельной. В Пензе на улице Московской им принадлежал двухэтажный каменный дом, а в селе Конопать Инсарского уезда (ныне Республика Мордовия) – имение. Здесь Роман впервые знакомился с Россией, о которой потом так проникновенно писал. Вместе со старшим братом Роман учился в I мужской гимназии.

Здание Пензенской гимназии необычайно обширно, мрачно, бывший дворянский пансион Николаевской эпохи: гулкие коридоры, грандиозные классы с громадными окнами в сад, портреты царей в актовых залах, где столы накрыты зелёным сукном с позументом. Обучались тут наукам неистовый Виссарион Белинский, террорист Каракозов с товарищами Ишутиным, Загибаловым, Ермоловым, дворяне-революционеры Войнаральский, Теплов. Стройными рядами маршировали на молитву гимназисты в серых полувоенных куртках; молилась – пела хором – вся гимназия: на правом фланге второклассников стоит высокий, вихлястый тёмный шатен, красивый мальчик, под ёжика, серые странноразрезанные, чуть навыкате глаза, в фигуре что-то неуравновешенное, но сильное и упорное. Это – Тухачевский…

 

После гимназии Гуль поступил на юридический факультет Московского университета. Пошёл по стопам отца, но юриспруденция, его не увлекала, и Роман переключился на философию. С третьего курса юридического факультета попал в школу прапорщиков. Так он вспоминал:

 

Я тогда ещё не знал, что человек может быть переделываем жизнью. Мы – студенты, но идя строем к каптенармусу, уже даём ногу, и в мерном ударе общей ноги есть даже какое-то удовольствие. В цейхгаузе, заваленном штанами, гимнастёрками, сапогами, в беспорядочном набросе которых чудится что-то трупное, мы переодеваемся во всё защитное; все наголо острижены. И, выстроившись в две шеренги, стоим перед рослым, жилистым полковником, украшенным боевыми орденами; на его скуластом лице загар войны, фронта, боёв; мужественным голосом он обращается к нам:– Господа юнкера! До сих пор вы учились в университетах, но сейчас вы мобилизованы и пришли учиться совершенно другой науке. Вы пришли учиться, – говорит полковник, – науке убивать, это трудная наука и вы преуспеете в ней тем лучше, чем скорее забудете то, чему до сих пор учились…

 

После школы прапорщиков Роман Гуль возвратился в Пензу. В городе детства одна жила мать, а он обещал отцу, что будет её беречь. Страницы романа «Конь рыжий», где писатель рассказывал о матери, Иван Бунин считал превосходными. Весть о революции Роман встретил в Пензе, и встретил радостно. 

 

Меж бараками по снегу пробегают серые шинели, нагоняют друг друга, толпятся, о чём-то говорят, узнать бы о чём? Везде полуголоса, шёпоты, все чего-то напряжённо ждут. И вдруг в роту вбегает побледневший прапорщик Крылов: потрясающее известие: царь отрёкся!.. Со стены сорвали портрет царя, в клочья топчат его сапогами, будто никаких царей в России никогда и не бывало. Солдаты ругаются, приплясывают, поют, словно накатило на них весёлое сумасшествие, словно начинается всеобщее счастливое землетрясение. Ещё вчера они даже не знали это трудное для мужицких губ слово, а сейчас кричат: «Ура, революция!!!»

 

Но все увиденные события укрепляли Гуля в разном понимании революции им и народом, «ибо с первого пензенского дня революции чувствую всю неминуемость ещё неясной, но надвигающейся гибели».

Я по-особому волновался, когда вышел из дома посмотреть свою Пензу. – Дошёл до Московской улицы, она неузнаваема. Как по всей России, тротуары по щиколотку залузганы шелухой семячек, от них снег грязносерый, окна и 52 двери разгромленных магазинов забиты досками. Всё наводнено проезжающими, бегущими с фронта солдатами, они, никому не сторонясь, идут по тротуарам, по снегу мостовой, вооружённые, в шинелях нараспашку, внакидку, без погон, без поясов, сплёвывают на сторону подсолнухи; едут на извозчиках пьяные, расхлястаные, с винтовками на коленях и дико поют какую-то азиатчину. На базарной площади они самосудом убили проезжавшего с фронта неизвестного штабс-капитана, только за то, что не снял ещё золотые офицерские погоны, эту самую лютую, самую жгучую солдатскую ненависть, и, связав ему ноги верёвкой, протащили его голый труп по улицам Пензы. «Пенза страшна, как страшна вся Россия», думаю я, идя в толпе солдат по Московской…

 

И всё же Пенза в «Коне рыжем» – не только срез революционных событий и зеркало, в котором отражается переломное время, но и ностальгический, тёплый фон детства, притягательный райский уголок русской провинции. 

 

 «История историей, война войной, Пенза Пензой». Метафоричная модель провинции 

 

Роман Гуль писал Пензу с натуры, словно делая снимок эпохи. Анатолий Мариенгоф, его современник, пошёл дальше – он превратил тот же город в философский и метафоричный образ, где за бытовыми деталями угадывается трагедия целого поколения. История историей, война войной, но Пенза остаётся Пензой – и в литературе она может быть не только местом действия, но и символом.

В 1928 году в берлинском издательстве «Петрополис» был напечатан роман Мариенгофа «Циники», о котором позже Иосиф Бродский сказал: «Одно из самых новаторских произведений в русской литературе века как по своему стилю, так и по структуре».

Герои повествования – уставшие, израненные люди, пытающиеся сохранить остатки себя в мире, где «вчера ели собаку, сегодня – товарища». Мариенгоф пишет об историческом переломе, своей роли в нём и имажинизме… Пишет и вправду необычно: отказавшись от лиричности, дистанцируется, смотрит на себя со стороны. Он не только приверженец нового направления, он его создатель.

 

Издох футуризм. Давайте грянем дружнее: футуризму и футурью – смерть. Академизм футуристических догматов, как вата, затыкает уши всему молодому. От футуризма тускнеет жизнь.

Из декларации имажинистов

 

Переклички романа с биографией автора очевидны. Юность Анатолия Мариенгофа, как и главного героя Владимира, прошла в Пензе. И хотя действие разворачивается в Москве, но и Пенза полноправно присутствует в полотне романа.

 

Битый третий час бегаю по городу. Обливаясь потом и злостью, вспоминаю, что в XVI веке Москва была «немного поболее Лондона». Милая моя Пенза. Она никогда не была и, надеюсь, не будет «немного поболее Лондона». Мечтаю печальный остаток своих дней дожить в Пензе.

 

 Обложка книги 

 

Владимир и его возлюбленная Ольга – представители того самого «погибшего поколения», в жизни которых революция оказалась лишней. Они вынуждены смеяться, чтобы не сойти с ума, их разговоры – острые, язвительные, иногда блестящие – напоминают дуэль без победителей, метания между стремлением к любви и свободой от обязательств.

 

–  Предположим, что   ваша социалистическая пролетарская революция кончается, а я любим…

     Среди облаков вспыхивает толстая немецкая сигара.

     – …трагический конец!.. а я?..  я купаюсь в своём счастье, плаваю по брюхо, фыркаю в розовой водичке и пускаю пузырики всеми местами…

– Боже, какое несчастье иметь мужем пензенского кавалера.– Увы!– Дайте папиросу.

 

Интересна структура романа, поделённого на короткие главы, чередующие диалоги, бытовые зарисовки и документальную хронику. Порой, главы состоят лишь из одного предложения. Например, «В Симбиpской, Пензенской, Тамбовской и Казанской губерниях крестьянские восстания. Волости, уезды, города на военном положении». Такой стиль повествования идёт нога в ногу с темпом того времени, отбивая ритм большевистскими сапогами.

 

Публикация «Циников» принесла Мариенгофу массу неприятностей, писатель был подвергнут настоящей травле, роман на долгие годы был запрещён и только в 1988 году впервые опубликован в России.

 

Подробнее о романе Анатолия Мариенгофа «Циники» читайте в лонгриде «Новаторский роман, запрещённый в СССР».https://rgbs.ru/news/novatorskij-roman-zapreshhennyj-v-sssr-tsiniki-anatoliya-mariengofa/

 

Впрочем, скандал продолжился и с появлением следующего романа – «Бритый человек». В этом философском произведении Мариенгоф продолжил тему поиска новой идентичности в изменившихся социальных условиях. Главный герой – большевистский начальник, вышедший из низов общества – пытается обуздать свои болезненные наклонности. Текст насыщен аллюзиями и элементами гротеска. Действие романа происходит в Пензе.

 

Наша Пенза тиха и пустыннолюдна. Даже на главной улице панель оживала только в исключительных случаях: когда на неё въезжал подвыпивший велосипедист или извозчичья кобыла с хвостом, завязанным в узел как пучок на голове старой девы, заинтересовывалась витриной галантерейного магазина бр. Слонимских <…> Милая Сура, всегда вижу твой второй берег – то зелёный, то глинистый, то пыльный, то лесистый, то оскуделый, то пышный и кудрявый, как рококо. До чего же я люблю в жизни – этот второй берег…

 

Мариенгоф детально описывает городские места: запахи лип и сирени на Верхнем гулянье, «бабье лето» в сквере кафедрального собора, виды с Поповой горы, Пономаревскую гимназию. Многие из этих мест и сегодня узнаваемы, как, например, улица Московская:

 

Улица была крючкастая, горбоносая. Она лезла в гору тяжело, с одышкой, еле передвигая ухабистые, выбоинистые, худо и лениво мощёные ступни мостовой…