Уральский характер: образ Екатеринбурга в литературе

Екатеринбург прошел сложный исторический путь от завода-крепости до крупного промышленного, торгового, финансового и культурного центра Уральского региона. Не раз в истории менялся его облик, его название. Но вот уже на протяжении нескольких столетий он вдохновляет авторов, выступая символом сурового уральского характера, выразителем драматических человеческих судеб, трудовых подвигов и доблести, городом с ореолом таинственности, городом, сотканным из памяти.

Александр Ремизов «Уральский проспект» (2014)

 

В 1703 году в первой русской газете «Ведомости» появилось сообщение о караване с уральским железом – лучшим, чем шведское. Замысел Петра I сбывался: уральские заводы стали кузницей русской артиллерии. Решение 1697 года о строительстве доменных заводов предрешило исход Северной войны. Петр искал единый центр, который связал бы разбросанные предприятия Урала. Этот «петровский узел» завязал инженер-артиллерист Василий Татищев.

Дмитрий Мамин-Сибиряк в своем историческом очерке «Екатеринбург» пишет:

По народной примете, счастливые люди родятся в сорочке, и мы позволяем перенести это сравнение на Екатеринбург, который в ряду других русских городов занял, с первого дня своего появления, совершенно исключительное место. <…> Екатеринбург является действительно «живым узлом»… Петровские города носят в себе совершенно своеобразный отпечаток, точно на них отразились гениальные замыслы великого царя-преобразователя. Екатеринбург является именно таким петровским детищем.

 

Обложка сборника

 

В 1721 году Татищев нашел место в семи верстах от Уктуса – на Исети, где сошлись вода, лес и руда. Начал стройку, но вынужден был остановить. Продолжил военный инженер Вилим Геннин: весной 1723 года к работам привлекли солдат, мастеров с Олонецких заводов и приписных крестьян – к июлю трудилось более трех тысяч человек. Осенью в Петербург сообщили: крепость достроена, заводы и фабрики готовятся к пуску.

Татищев и Геннин радели не только о заводе, но и о школах. Едва миновал горячий период строительства плотины, как в сентябре 1723 года в черте города возобновила занятия арифметическая школа (словесная оставалась в Уктусе до мая 1725-го). Позже открылись школы рисования, латинская и немецкая. Так сложилась Екатеринбургская горная школа – ученики переходили из одной в другую для изучения наук и ремесел. Вплоть до открытия петербургской горной школы (1773) она оставалась единственной в империи, готовя кадры для всех заводов страны.

К концу управления Геннина (1734) в Екатеринбурге насчитывалось 335 жилых домов, торговые ряды, лаборатория, госпиталь, баня и несколько фабрик. «Пожалуй, по своему размаху эта стройка могла соперничать только с петербургской громадой», – отмечает историк Евгений Лукин.

 

Где-то во второй половине XIX века город становится полноценным героем литературы. Примеры из художественной публицистики, беллетристики и непременно поэзии помогут нам воссоздать живой, многогранный образ города в истории его преобразований: проникнуться духом времени, понять характер общества и прочувствовать душевные переживания героев.

 

«Узел, в котором бьет ключом жизнь»

Уже упомянутый писатель Дмитрий Мамин-Сибиряк часто выводил Екатеринбург в своих произведениях под вымышленными именами, каждое из которых метко характеризовало его образ. И неудивительно, что в историческом очерке он назвал Екатеринбург «живым узлом», а в романе «Приваловские миллионы» (1883) дал городу имя «Узел» – это название становится ключом к его литературной сути.

Действие романа разворачивается в пореформенной России 1870–1880-х годов. В Узел приезжает Сергей Привалов, наследник Шатровских заводов, чтобы вести тяжбу за заводы, оказавшиеся во власти опекунов-мошенников. Его появление становится «событием дня, о котором говорили все, решительно все»: «стоустая молва» разносит подробности о каждом его шаге.

За 15 лет отсутствия Привалов почти забыл город и знакомится с ним заново:

Вообще вид на город был очень хорош и приятно для глаз пестрел своими садами и ярко расписанными церквами. Это был бойкий сибирский город, совсем не походивший на своих «расейских» братьев. Видно, что жизнь здесь кипела ключом на каждом шагу. В густом сосновом бору, который широким кольцом охватывал город со всех сторон, дымилось до десятка больших фабрик и заимок, а по течению Узловки раскинулись дачи местных богачей.

Самый яркий штрих – предчувствие перемен: «А вот подождите, проведут к нам железную дорогу, тогда мы еще не так процветем», – говорит старый делец Ляховский. Город показан на пороге большого будущего, но уже теперь – бойкий, богатый, непохожий на «рассейские» захолустья.

В основе романа лежат реальные события – дело наследников разоренного Сергинско-Уфалейского горного округа. Писатель сплетал художественный вымысел с фактами: многие персонажи имеют прототипов или наделены собирательными чертами. Так, дед главного героя Павел Иванович Гуляев соединяет в себе черты знаменитых золотопромышленников Расторгуевых и Зотовых.

Обложка книги

 

Екатеринбург у Мамина-Сибиряка – это именно тот «живой узел», о котором он писал в очерке: место, где сосредотачивается уральский капитал, где устраиваются балы, плетутся интриги и решаются судьбы заводов и приисков. Писатель показывает его не как провинциальную глушь, а как особый экономический и социальный центр, где жизнь действительно «кипит ключом».

Реальные места тоже вписаны в роман. Овеянная дурной славой усадьба Харитонова-Расторгуева выведена как приваловский дом:

Приваловский дом стоял на противоположном конце той же Нагорной улицы… Он занимал собой вершину горы и представлялся издали чем-то вроде старинного кремля. Несколько громадных белых зданий с колоннами, бельведерами, балконами… Это был целый замок в помещичьем вкусе; позади зеленел старинный сад, занимавший своими аллеями весь спуск горы.

Но даже это великолепие тронуто разрушением: «ту же печальную картину запустения, как постигла хоромины Полуяновых, Колпаковых и Размахниных». Дом предстает «великолепной развалиной» – символом уходящей эпохи, которая еще помнит свой расцвет, но уже теряет блеск.

Мамин-Сибиряк стал первым историографом и бытописателем Екатеринбурга, создав в «Приваловских миллионах» образ города-узла – перекличка с его же очерком, где он назвал Екатеринбург «живым узлом». Екатеринбург у него – не фон, а действующее лицо: бойкое, процветающее, но уже несущее в себе черты надлома. Именно с этого романа начинается большая литературная традиция изображения уральской столицы.

 

«На железе родился, железом опоясался и железом кормится»

У Павла Бажова в автобиографической повести «Дальнее – близкое» (1949) Екатеринбург предстает через восприятие десятилетнего Егорши – мальчика из заводского поселка, который впервые едет в город поступать в духовное училище. Это взгляд ребенка, накладывающийся на рассказы взрослых, и в этом соединении рождается живой, объемный образ.

До поездки Егорша знает о городе немногое: что туда отправляют всю заводскую выработку, что до него «сорок семь верст» и что в пути есть «самое трудное место в дороге». Отец мальчика, бывалый солдат, объясняет главное коротко и весомо:

На другие города наш не походит. Он вроде самого главного завода. На железе родился, железом опоясался и железом кормится.

И тут же уточняет бытовую подоплеку: зимой по тракту везут баранину, летом гонят табуны, а обратно везут «из железка» – топоры, пилы, подковы, котлы. Мельницы на Исети построили не от хлебного изобилья, а потому что сюда подвели железную дорогу – «за железком». Так город в сознании ребенка связывается с железом как с главной стихией.

Другой голос – дедушка Платон, «отставной мастеровой казенных заводов», – добавляет к этому образу властную уникальность:

Другого такого по всей нашей земле не найдешь. В прочих городах, известно, всегда городничий полагается и другое начальство тоже, а у нас – один горный начальник. И никто ему не указ, кроме самого царя да сенату.

 

Обложка аудиокниги

 

Екатеринбург оказывается не просто промышленным центром, но и местом с особым административным статусом – городом, который управляется не по общим правилам.

Когда повозка въезжает в город с южной стороны (тогда это была линия нынешней улицы Фрунзе, за которой начинался выгон), Егорша сначала удивляется «величиной и обилием церквей», но тут же чувствует разочарование: «пыли шапка, на подъезде стошнить может, и в людях не разберешься». Это двойное впечатление – величественное и будничное, грязное и многолюдное – станет для него первым личным опытом города.

Позже, когда Егорша выдерживает экзамен и поселяется в доме ветеринарного врача Никиты Савельича Алчаевского, он начинает подолгу гулять по Екатеринбургу. Здесь Бажов фиксирует важную социальную черту: в Верх-Исетске еще можно встретить тех, кто «жил по-заводски – одной семьей в доме», но чаще попадается «пестрый состав жильцов» и их «несвязанность с заводом». Город уже перерастает свою заводскую колыбель, становится пестрым, сложным, неоднородным – именно таким, каким его и видит подросток, вглядывающийся в чужие дворы.

 

«С насаждениями, как в Париже»

В повести Бориса Пастернака «Детство Люверс» Екатеринбург, как и у Бажова, показан через детское восприятие – но на этот раз девочки Жени, переехавшей с семьей из Перми. Но если бажовский Егорша вбирал город через рассказы взрослых, то Женя открывает его сама: через утренний лес за окном поезда, через мелькнувший пограничный столб, через первую прогулку по широкой светлой улице.

Действие повести охватывает конец XIX – начало XX века. Первое знакомство с Уралом происходит в поезде. Проснувшись утром в купе и заглянув за приоткрытое окошко, Женя видит нечто, что «не поддается описанию»: шумный орешник, сбегающий вниз широко и отлого, и по ту сторону срыва – «громадную какую-то, всю в кудрях и в колечках, зелено-палевую грозовую тучу, задумавшуюся и остолбеневшую». Она сразу понимает, что это не просто туча, а «какой-то край, какая-то местность» с «громким, горным именем». И затаив дыхание, спрашивает:

Это – Урал?

Брата Сережу волнует другое – граница между Европой и Азией:

Знаешь, столб, вот они говорят, на границе Азии и Европы, – и написано: «Азия».

Женя хочет увидеть это чудо, но видит лишь мелькнувший за окном «могильный памятник», уносящий на себе «долгожданное сказочное название». Множество голов высовывается из окон – поезд оживает. Так граница между частями света превращается в короткий, почти неуловимый миг, запечатленный детским воображением.

Сам город встречает Женю иначе. Отец замечает:

Здесь совсем по-иному выходилось на улицу, которая была широка и светла, с насаждениями, как в Париже.

Обложка книги

 

Женя повторяет это вслед за ним. Екатеринбург оказывается не провинциальным захолустьем, а городом с европейским размахом, светлым, просторным, благоустроенным.

Пастернак не дает развернутой панорамы Екатеринбурга – город важен ему как фон для внутренней жизни героини. Женя не изучает его систематически, а вбирает отдельными впечатлениями: сначала – головокружительная красота уральских лесов и гор, затем – граница Европы и Азии как сказочный знак, наконец – широкая, светлая улица, напоминающая Париж. Все это складывается в образ города как места, где детское восприятие встречается с большим миром.

 

«Для уездной столицы слишком велик»

Если у Мамина-Сибиряка Екатеринбург показан через социально-экономический срез, то в романе уже современного писателя Николая Свечина «Уральское эхо» (2022) город предстает иначе: через профессиональный взгляд сыщика, как пространство для расследования, с его парадной и теневой сторонами. Действие разворачивается в 1913 году, накануне Первой мировой войны.

В Екатеринбург прибывает опытный сыщик Алексей Николаевич Лыков, чиновник особых поручений, чтобы расследовать исчезновение агента сыскной полиции. Вместе с помощниками он добирается до уральской столицы через Пермь. Сразу по приезде Лыков селится в номерах Атаманова, на углу Успенской улицы и Главного проспекта, а затем отправляется на Уктусскую улицу к полицмейстеру.

Но прежде чем погрузиться в дело, сыщик решает пешком познакомиться с городом. Во-первых, потому что «потом времени на экскурсии не будет», во-вторых, потому что «жить ему здесь непонятно сколько» и «город надо знать». Лыков прогуливается по «парадной вывеске Екатеринбурга» – Главному проспекту, любуется на «кафедральный

Богоявленский собор», заглядывает в яму напротив него, где «выкладывают фундамент нового Гостиного двора».

Обложка книги

 

Его первое впечатление – город явно не рядовой:

Для уездной столицы он был слишком велик и хорошо застроен – впору учреждать Екатеринбургскую губернию!

Он изучает центр, добирается до Сенной площади и сразу «опытным взглядом увидел, что тут фартовое место». Затем по Александровскому проспекту направляется на правый берег Исети, оказывается на Хлебной площади, «забитой торговыми балаганами». Наметанный глаз сыщика узнает лица некоторых торговцев – это «барыги, скупщики краденого – такие есть в каждом городе на каждом рынке».

Позднее, на явочной квартире, Лыков получает от местных коллег уже не визуальный, а аналитический портрет города. Екатеринбург оказывается серьезным, быстрорастущим центром:

Город серьезный, заводов много, но они, как правило, небольшие. Это насчет пролетариев… Мы держим руку на пульсе.

И далее:

Город быстро прирастает населением, очень быстро. Это, так сказать, зауральская мода. Чита за пять лет выросла вчетверо, Владивосток втрое, Иркутск вдвое. Ну и мы вполовину. Сейчас народу считаем до ста тысяч! Что, понятное дело, затрудняет наблюдение за порядком. Приезжает много нового люда, в том числе и без царя в голове которые.

Екатеринбург у Свечина – это город контрастов: внешне благополучный, с соборами и широкими проспектами, но изнутри – криминальный, перенаселенный, политически неспокойный. Писатель показывает его не как фон для романтических переживаний, а как оперативное пространство: здесь ищут, выслеживают, допрашивают. Город у Свечина – живой организм со своей теневой стороной, которую видит только профессионал.

 

Перекресток судеб

В романе Леонида Юзефовича «Филэллин» (2021) Екатеринбург не становится центром действия, но оказывается важной точкой на карте судьбы главного героя. Сам писатель признавался, что замысел романа «состоял из двух важных для меня вещей, двух моих любовей. Первая – Урал, где начинается действие: сначала в Нижнем Тагиле, затем в Екатеринбурге и Перми. А вторая – Греция». Этот роман – «неисторический», как определяет жанр сам автор, – разворачивается на фоне реальных событий 1820-х годов: Греческой войны за независимость и путешествия императора Александра I по Уралу.

Действие начинается на Нижнетагильских заводах, где отставной штабс-капитан Григорий Мосцепанов, правдолюбец и борец со злоупотреблениями, служит учителем. За свои разоблачения он попадает в опалу. Управляющие заводами, желая скрыть собственные преступления, оговаривают его:

 На другой день поручик Перевозчиков еще затемно, чтобы народ не смущать, повез меня в Екатеринбург. С ним было четверо солдат, все с ружьями, из-за них в деревнях по тракту люди мне воды поднести боялись. Привезли и заперли в остроге с ворами и убийцами.

Екатеринбургский острог становится для Мосцепанова временным пунктом – его ждет этап в Пермь, а затем, казалось бы, Сибирь. Но у героя есть тайна, способная изменить ход греческой войны, и он одержим желанием открыть ее государю.

Обложка книги

 

Параллельно в романе разворачивается другая сюжетная линия – император Александр I совершает поездку на Урал, «куда не добирался никто из его предшественников на троне». Путешествие по горам, лесам и степям на границе Европы и Азии оказывается тяжелым: «нет ни шоссейных дорог, ни удобных помещений для ночевок, ни мостов через большие реки, а гать из бревен считается той вершиной, на которую взошла человеческая мысль в стремлении усовершенствовать пути сообщения». В Екатеринбурге императорская свита рассчитывает получить сведения о холере, чтобы скорректировать маршрут.

Так Екатеринбург у Юзефовича становится символическим перекрестком: здесь встречаются судьба маленького уральского правдолюбца и государственные интересы империи. Город не описывается детально, но его присутствие в романе весомо: это место, где провинциальная жизнь сталкивается с большой политикой, а личная одержимость героя – с историческими обстоятельствами. В этом смысле Екатеринбург у Юзефовича – не фон, а узел, в котором сходятся нити частной и государственной судьбы.

 

Место гибели империи

В романе-калейдоскопе Сергея Козлова «Романовы: преданность и предательство» Екатеринбург предстает в ином, трагическом свете – как место, где пересекаются имперская судьба и революционный террор. «Взгляд на историю определяется тем, кто и под каким углом вращает калейдоскоп фактов», – пишет автор, и Екатеринбург в этом калейдоскопе оказывается роковой точкой.

В январе 1918 года революционер-большевик Павел Хохряков в разговоре с товарищами в Тобольске ставит Екатеринбург в пример как символ уже утвердившейся советской власти:

В Екатеринбурге советская власть уже прочна, а здесь… болото…

Город становится местом, где по распоряжению Якова Свердлова оборудуют «дом особого назначения» для заточения царской семьи. Сцена выбора дома – напряженная, почти гротескная:

Детали обговаривали больше часа, хотя в кабинете поминутно звонил телефон, кто-то пытался ломиться в дверь, отчего Свердлов вскочил и наорал на часовых в коридоре, а потом еще раз разъяснил Юровскому, где и как выбирать дом особого назначения, крутил перед ним потрепанную карту Екатеринбурга и вдруг увидел помеченное на ней английское консульство. – Что здесь? – ткнул он в дом рядом с консульством.

Когда «царский поезд» останавливается на одном из перегонов Транссиба, и Николай II узнает, что его везут в Екатеринбург, он произносит короткую, но страшную фразу:

– Плохо. Для меня это очень плохо. Этот город меня ненавидит. И вы привезете туда остальных?

Царь говорил о детях, оставшихся в Тобольске. Семью разделили перед отправкой. Поезд прибыл на Екатеринбургский вокзал 30 апреля 1918 года, и там произошла стычка с «ожесточенной толпой», которая вынудила конвоиров «передавать груз на второй».

Обложка книги

 

Второй поезд – с детьми – прибыл в Екатеринбург 23 мая. С ними находился потомок Василия Татищева, основателя города, который представил Цесаревичу Алексею Екатеринбург:

Алексей осторожно выглянул в ночной город из-за краешка занавески. С другой стороны окна то же самое сделал Илья Леонидович.

– Вот, Алексей Николаевич, Екатеринбург когда-то основал мой предок, капитан Василий Никитич Татищев, сподвижник вашего предка – Петра Великого, – тихо рассказывал генерал.

– Он здесь жил? – спросил Алеша.

– Да, у него был большой дом.

– Значит, вас, Илья Леонидович, здесь должны любить и уважать.

Этот диалог – один из самых пронзительных в книге: наивная детская логика, которая не знает, что город, основанный предком одного из них, станет местом гибели для другого.

Кульминация романа – расстрел царской семьи в подвале дома Ипатьева в ночь с 16 на 17 июля 1918 года. Именно здесь, в Екатеринбурге, завершился трехсотлетний путь династии Романовых. Козлов не описывает сцену казни с натуралистическими подробностями, но она незримо присутствует в каждом упоминании города – как точка, к которой сходятся все сюжетные линии.

Дом инженера Ипатьева, екатеринбургская тюрьма, другие места, упомянутые в книге, «овеяны смертельной угрозой периода установления новой власти и полны трагизма». Сегодня на месте этого дома – Храм-памятник на Крови, одна из главных достопримечательностей современного Екатеринбурга.

Екатеринбург у Козлова – это город, где история сжимается до размеров одной комнаты, где судьба династии решается за закрытыми дверями, а детский вопрос «значит, вас здесь должны любить» оборачивается горькой иронией. Так в литературной палитре города появляется еще одна краска – трагическая, которую XX век нанес на карту уральской столицы.

 

«Не город, а строительная площадка»

В 1928 году в Свердловск приехал Владимир Маяковский. Поездка чуть не сорвалась из-за болезни, но все же состоялась. 26 января поэт прибыл на Урал и провел в городе пять дней – выступил в Деловом клубе (ныне Филармония) с творческим вечером, познакомился с городом, побывал в доме Ипатьева и других местах, связанных с царской семьей. Его вердикт был краток и точен: «Не город, а строительная площадка».

Впечатления от увиденного легли в основу нескольких стихотворений, в том числе «Екатеринбург-Свердловск». В нем поэт запечатлел переломное время – переименование города в честь революционера Якова Свердлова и рождение нового индустриального центра:

Потухло
знамен
и пожаров пламя,
и лишь,
от него
как будто ожог,
сегодня
горит –
временам на память –
в свердловском небе
красный флажок.
Под ним
с простора
от снега светлого
встает
новоро́жденный
город Све́рдлова.
Полунебоскребы
лесами по́днял,
чтоб в электричестве
мыть вечера́,
а рядом –
гриб,
дыра,
преисподняя,
как будто
у города
нету
«сегодня»,
а только –
«завтра»
и «вчера».

Маяковский видит город в движении: старые пожары и знамена уже «потухли», остался лишь «ожог» – красный флажок в небе. На смену вчерашнему приходит новорожденный город Свердлова, где полунебоскребы растут вверх, освещенные электричеством. Но рядом с этим будущим – «гриб, дыра, преисподняя» (вероятно, затопленные шахты или старые заводские провалы). Город у Маяковского существует одновременно в трех временах: у него нет «сегодня», есть только «завтра» и «вчера».

Этот образ – динамичный срез: Екатеринбург-Свердловск на границе двух миров, где прошлое (царский дом Ипатьева) и будущее (индустриальные гиганты) сосуществуют в одной точке. Маяковский не любуется городом и не оплакивает его – он фиксирует момент, когда история ускоряется, а город становится символом новой эпохи.

 

Город-работник и воин

В повести Иосифа Ликстанова «Малышок» Свердловск предстает не как парадный город и не как место трагедии, а как город-труженик, где даже подростки становятся частью военного производства. Действие разворачивается в 1941 году, когда на вокзале «города Н.» оказывается таежный мальчик Костя Малышев – без документов, без денег, с одним узелком. Его брат и дядя ушли на фронт.

Вокзал встречает его шумом и суетой эвакуации:

Положив узелок на колени, мальчик сидел под колоннами вокзала и смотрел… Подъезжали красивые автомобили, хлопали дверцами и уступали место другим машинам, еще красивее. Вагоны трамвая уходили от вокзала переполненные. Громкий голос радио время от времени раздавался над головой мальчика.

Автор с документальной точностью передает атмосферу военного Свердловска-пассажирского, который круглосуточно принимал эвакуированных. Здесь, на вокзале, мальчик знакомится с другими подростками, которые едут устраиваться на завод, и отправляется вместе с ними. «Не кисни, малышок. Поступишь на завод – не пропадешь», – говорит ему один из них.

 

Обложка книги

 

Так на одном из военных заводов, «который не имел имени, а имел только номер», появляется рабочий Малышев. В те дни на Урал приезжали тысячи эвакуированных рабочих, среди них – воспитанники ремесленных училищ и просто подростки, потерявшие родителей в военной грозе. Шли на заводы и молодые уральцы, чтобы помочь фронту своим трудом. Герои повести становятся участниками становления на Урале осенью 1941 года военных заводов из эвакуированных предприятий.

Этот литературный образ перекликается с документальными свидетельствами той эпохи. В сборнике «Свердловск» (1946) город описывается так:

За годы войны Свердловск стал средоточием технической мысли, новейших достижений военной промышленности. Он стал поистине живым узлом, крепко-накрепко связывавшим фронт с уральским тылом. Город работал на войну, и фронтовики, приезжавшие сюда за боевой техникой, говорили, что здесь больше, чем где бы то ни было, чувствуется дыхание войны.

И еще одна характеристика, подчеркивающая масштаб трудового подвига:

Свердловск стал городом, обладавшим целой армией гвардейцев трудового фронта, работавших за десять и больше человек.

Появление повести Ликстанова вызвало к жизни всесоюзное трудовое движение «малышков» – подростков, вставших к станкам вместо ушедших на фронт отцов и братьев.

Так в литературной палитре Екатеринбурга появляется еще один образ – город-труженик, где война не стирает человечность, а закаляет ее, а подростки становятся героями не на поле боя, а у заводских станков.

 

Екатеринбург в воспоминаниях современников

Если в предыдущих главах Екатеринбург представал через исторические катаклизмы, заводские цеха и детективные расследования, то в мемуарной прозе Анри Каптикова и Евгения Касимова город открывается с совсем иной стороны – как пространство личной памяти, где каждый уголок хранит запахи, звуки и лица ушедшей эпохи.

Уральский искусствовед Анри Каптиков в книге «Свердловск детства и юности. Маршруты воспоминаний» пишет о родном городе с теплотой и документальной точностью:

Я – свердловчанин, но рос в старом Екатеринбурге, в полутора кварталах от колыбели города – Монетки, – и с детских лет я от него неотделим.

 

Обложка книги

 

Монетка – это территория нынешнего Исторического сквера, где с основания Екатеринбурга находились завод и монетный двор. От матери, будучи ребенком, Каптиков «услышал многое о виде и жизни города довоенного, нэповского, даже дореволюционного: вплоть до ночных уличных сторожей с колотушками, названий многих домов, начиная с рязановских и архитектора Малахова». Свои впечатления он записывал в дневник, и уже тогда «не мыслил архитектуру в отрыве от тех, кто ее населял».

Особенно пронзительно его описание старого Екатеринбурга, сделанное в 1963 году:

Все эти милые сердцу, крепко срубленные из дерева или красиво выстроенные из кирпича, низенькие, не так уж часто двухэтажные домики так живо хранят воспоминания о старом Екатеринбурге и его спокойном, неторопливом, размеренном укладе жизни, столь свойственном хозяевам этих домов. Это были большей частью люди среднего достатка, не особенно богатые, но и нечасто знавшие нужду… носители отстоявшихся устоев и трезвые, не лишенные житейской мудрости. <…> Такими они, пережив все потрясения, пришли из давних лет в мое детство, отдельные запахи которого я сохранил, и сохранил на всю жизнь.

Период, описанный в книге, охватывает примерно вторую половину XX века с фокусом на 1950–1970-е годы, но с постоянными отсылками к дореволюционному Екатеринбургу. Из того, что «крепко засело в памяти», автор составил несколько маршрутов по знаковым местам города, по которым можно путешествовать и сегодня.

 

Обложка книги

 

Другой взгляд на город – у Евгения Касимова, уральского писателя и поэта, создателя первого в мире памятника Человеку-невидимке. Его книга «Скорый поезд “Свердловск-Екатеринбург”» – это сборник новелл и зарисовок разных лет: от 1977 до 2021 года. Книгу называют «энциклопедией уральской жизни» конца XX – начала XXI века, где переименование города служит метафорой перемен в стране, обществе и судьбах. Ее пронизывает атмосфера перемен и уникальный дух города. Образы уходящего индустриального прошлого сменяются разнообразным настоящим с акцентом на узнаваемые места. И даже когда действие переносится за пределы города (например, в Париж), все равно остаются город и его горожане.

Так в литературном портрете Екатеринбурга появляется еще один слой – город как память, запечатленная в детских впечатлениях, дневниковых записях и маршрутах, по которым можно пройти сегодня и увидеть то, что видели они.